«Милая Маринка», — прочел Фомичев первые слова, написанные твердым и аккуратным старческим почерком. Письмо было от родителей. Они писали, что все лето прождали ее, откладывая свой отъезд, но так и не дождались. Теперь они уже дома, в Ростове. Их старая квартира разрушена («город очень пострадал от немцев», — добавляли они в скобках — их было много в письме), но им уже дали другую, и они устроились почти так же хорошо, как и до войны. Галка стала большая (шел подробный рассказ в скобках о ее привычках, занятиях), все больше и больше походит на мать, какой она была в этом возрасте. Уже пошла в школу. Часто спрашивает о маме: почему она не едет домой, где живет. В самом деле, что ее задерживает на Урале? Когда же думает она вернуться домой? Старики спрашивали осторожно, но настойчиво. В словах письма звучали недоумение и обида.
Фомичев понял, что нельзя дольше задерживать Марину. Письмо обязывало все решить сегодня, сейчас.
— Когда ты думаешь ехать?
— Через три дня. Я ведь очень обижаю отца и мать. И я очень хочу видеть Галку! Боже мой, ей уже пошел восьмой год, — и Марина счастливо улыбнулась. — Я не могу больше без нее.
— Но ты должна вернуться. Забирай Галку и возвращайся скорее.
Она смотрела на него, чуть склонив голову, и лицо ее зарделось румянцем.
— Только так, — повторил он. — Тебе надо ехать за ней, но не задерживайся, скорее возвращайся.
Она высвободила свою руку из его, положила ему руки на плечи:
— Куда я денусь? Разве я теперь могу отсюда уехать? Уж, видно, мне теперь здесь жить.
…Поезд уходил в восемь часов. Марине Николаевне предстояло проехать по заводской узкоколейной дороге шестьдесят километров, а потом пересесть на московский поезд. Фомичев хотел поехать с ней, помочь ей сесть на московский поезд, но Марина Николаевна воспротивилась этому и настояла, что они простятся здесь; она не хотела отвлекать его от заводских дел.