Утром она почувствовала недомогание. Днем температура резко поднялась, а вечером она уже была без сознания. Приехавший врач определил тяжелую форму крупозного воспаления легких и немедленно отправил в больницу. Она была в очень тяжелом состоянии, и врачи не ручались за ее жизнь.
В доме Клемёновых об этой беде раньше всех узнал Владимир от товарищей. Он не решился отпроситься у отца и с трудом дождался конца смены. Не заходя домой, он побежал в больницу. К Варе его не пустили.
Владимир шел по улице, как слепой, никого не замечая, сознавая себя убийцей, которого еще только некоторое время оставляют на свободе. Да о себе он и не думал в эти минуты. Ему страшна была самая мысль, что он может стать виновником смерти человека дорогого и близкого ему. Казалось, что нет и кары, равноценной содеянному. А в смерти ее и своей виновности он не сомневался. Все, что угодно, отдал бы он, только бы вернуть назад тот первый вечер, когда он позабыл Варю.
Хотел Владимир зайти к Корешковым и узнать о состоянии Вари, но страх перед родителями остановил его, и он направился к дому.
Семен Семенович обо всем этом и о предполагаемой виновности Владимира узнал тоже на заводе. «Добегался, мерзавец», — грубо и со злостью подумал Клемёнов о сыне. Мастер жалел Варю и тоже, как и все, был убежден в виновности Владимира. Без него она не сидела бы до позднего часа на улице. Да и врачи говорили, что дело не только в простуде, но и в каком-то нервном потрясении.
Корешков, отец Вари, вздорный и крикливый человек, был хорошо знаком Клемёнову. Корешковым дорожили на заводе, хотя по пустякам он мог поднять несусветный шум, накричать, нагрубить. С ним остерегались связываться.
Семен Семенович ждал, что Корешков придет к нему и, наверное, учинит такой скандал, какого еще и не бывало на этой улице.
Клемёнов не ошибся. Корешков пришел к нему, но встреча произошла не такая, какой ожидал Семен Семенович.
Хриплый, низкий голос Корешкова послышался на кухне. Он разговаривал с женой. Семен Семенович вышел к ним.
— Вот ведь беда какая, Аграфена Игнатьевна, — говорил устало Корешков. — Места себе найти не могу ни дома, ни на людях. Ведь, как скелет она стала, а лицом снега белее.