В его служебном кабинете висела большая фотография группы хозяйственников во главе с Серго Орджоникидзе. Сверху рукой покойного наркома была сделана дарственная надпись. Групповой портрет этот относился к тридцатому году, когда Немчинов работал в Донбассе, и он очень дорожил им. В свободные минуты Георгий Георгиевич любил рассказать о своих встречах с Серго Орджоникидзе.
Немчинов все ходил по комнате.
Фомичев подумал, что ехал он сюда с тревожным чувством, а теперь все прошло. Георгий Георгиевич спокоен, значит верит, что они поправят дела. Это и понятно: у него огромный опыт директорской работы, очевидно бывали такие положения. Ведь ни слова упрека, выговора. Большая выдержка.
Немчинов остановился и спросил:
— С рудой все в порядке?
— На горняков не могу жаловаться. План они выдерживают. Правда, богатыми рудами они нас не баловали.
— И не надо баловать. У нас и так потери велики. Если говорить начистоту, то меня тревожит план будущего месяца. Задания-то нам повышаются.
С террасы донеслись оживленные голоса, потом звонкий ребячий смех. Что-то громко крикнула Марина Николаевна, и тотчас раздался топот ног. Фомичев прислушался, вздохнул и спросил:
— В чем же наши просчеты, Георгий Георгиевич?
— А вот я вам сейчас объясню. — И Немчинов быстрее зашагал по комнате. — Надеялись без особых усилий выполнить план и собственные обязательства. Все сначала шло хорошо, напряжения уж очень особого не было. Думали, что, мол, полегонечку, как вниз по реке, без весел — с рулем, доплывем до конца года. Требовательность снизили, не учли, что план-то наш все растет. Вот и просчитались. Ну, признавайтесь: трудно было вам, товарищ бывший подполковник? — ободряюще спросил Немчинов. — Масштаб вашей работы изменился. Вы ведь теперь вроде как в генералы произведены. На дивизию перешли. Это вам не цехом управлять, а заводом руководить.