Завернувшись в плащпалатку, старший сержант Лухманцев неподвижно сидел на камне. Темная зелень его плащпалатки сливалась с молодой листвой кустов орешника. «Ох, уж эти Австрийские Альпы», — сердито думал он, поеживаясь от сырости и чувствуя, как немеют от неподвижного сидения ноги.
По трехлетнему опыту жизни в этих горах Лухманцев знал, что такая погода могла продержаться неделю-две. Все это время им придется каждый день мокнуть. Это были самые трудные дни жизни на заставе. Такими ненастными днями обычно старались воспользоваться для нелегального перехода демаркационной линии, разделявшей советскую и американскую зоны оккупации Австрии, те, кто не мог перейти ее по обычным документам. Надо было смотреть и смотреть. Посты на это время удваивались.
Старший сержант насторожился.
В тумане дождя и облаков как будто мелькнула человеческая фигура. Лухманцев напряг зрение. Не ошибся ли он? Нет, вот опять показался и скрылся за камнем человек. Лухманцев пошевелился, чтобы расправить онемевшие руки и ноги, и передвинул автомат к коленям. По козьей тропинке к тоннелю, черневшему входом в отвесной скале, торопливо шел человек, хватаясь руками за кусты и камни, оступаясь и падая.
Он шел прямо на часового, слившегося с кустами, и Лухманцев приготовился к встрече.
Когда между ними осталось несколько шагов и стало слышно тяжелое дыхание нарушителя границы, Лухманцев поднялся во весь рост, вскинул автомат и повелительно приказал:
— Стой! — и по-немецки: — Хальт!
Человек пошатнулся, но во-время оперся правой рукой о камень, а пальцами левой быстро протер залитые водой стекла очков.
— Друг! — пылко и просительно сказал он по-русски. — Я иду к вам. Проведите меня к вашему командиру. Пожалуйста!
Лухманцев с удивлением смотрел на него, не похожего на всех тех, кого они обычно задерживали при попытках нелегального перехода границы зон. Нарушителю было около шестидесяти лет. На небритых запавших щеках пробивалась седая щетина. Седоватые взъерошенные брови нависали над глубоко сидящими и воспаленно блестевшими глазами. Он был без шляпы, в потрепанном и в испачканном глиной костюме. Крахмальный грязный воротничок обтягивал худую шею, черный шелковый галстук скрутился в жгут. Руки были в ссадинах.