Обычно задержанные начинали упрашивать часовых, мешая русские и немецкие слова, отпустить их, иные даже предлагали деньги, золото и вещи. Бывали и молчаливые. За такими, предпочитавшими нелегальный переход границ зон открытому, тянулась нить тайны.
Этот же человек, казалось, радовался тому, что его задержали.
— Отведите меня к вашему командиру, — еще раз попросил он. — Меня преследуют американские солдаты, и я очень устал.
— Лаврентьев! — позвал Лухманцев своего подчаска, сидевшего неподалеку в кустах. — Отведи задержанного.
Упираясь на крутой тропинке пятками сапог в глину, Лаврентьев подошел к ним.
Неизвестный спокойно ждал, все так же опираясь на камень и тяжело дыша. Он провел рукой по лицу, размазывая грязь, и, вдруг улыбнувшись Лухманцеву, сказал:
— Спасибо, русский товарищ, — и пошел впереди солдата, тяжело ступая, пошатываясь, словно вкладывая в каждый шаг последние силы.
Лухманцев следил за ними до тех пор, пока дождь не скрыл их, опять закутался в плащпалатку и опустился на камень. Никто еще из задержанных не вызывал в нем такого острого любопытства, как этот старый человек. Кем он мог быть? Почему он бежал от американских солдат? Где он научился так хорошо говорить по-русски?
Дождь все еще продолжался, когда часа два спустя Лухманцев, сменившись с поста, сидел в светлой столовой заставы и обедал. От тепла его клонило ко сну.
Застава помещалась в небольшом графском охотничьем домике из серого камня. Плющ густо лепился по стенам. Под низкими сводчатыми потолками, поддерживаемыми почерневшими от времени дубовыми балками, гулко раздавались шаги, на стенах висели рога — охотничьи трофеи графа. Окна были забраны стальными витыми решетками. Перед самым домом рос большой каштан, выкинувший зеленые шандалы нераспустившихся цветов.