Не поднимая головы, смирив себя, Фомичев выслушивал все. Перед ним лежал раскрытый блокнот. Все больше и больше записей появлялось в нем. Выступавшие дополняли его список неполадок. Сколько же их, этих неполадок, упущений! И слова-то какие неприятные…
Лицо Фомичева медленно краснело. Он встал, подошел к окну и закурил трубку.
Так громко говорили, что, наверное, и на улице было слышно!
Весь свой гнев, накопленный в течение вечера, Кубарев обрушил на Фомичева.
— Понадеялись: молодой, хороший будет главный инженер, — досадливо говорил Иван Анисимович, разводя в стороны руки, прокашливаясь. — Сами знаете, как в войну завод держали: меди давали столько, что и сами дивились. Забыли, как это можно план не выполнять. Правительство наш завод даже орденом отметило. Да каким! Орденом Отечественной войны! Послевоенную пятилетку начали. Вот, думали, теперь другая жизнь пойдет. Все загудит! Ведь мирная жизнь началась. Для этой жизни работаем. И вот что получилось… Любуйтесь, люди добрые! Обязательство по пятилетке взяли, а одолеть его не смогли. Нам, видите ли, трудно стало. Эх, — он зло махнул рукой, чуть не задев настольной лампы.
Мастер распалился. Голос его звучал все громче, он и кашлять перестал.
— Ведь Фомичев непорядки видит. Сам порассказал, что́ на заводе. Да разве он только сегодня к нам пришел, только сейчас все увидел? Почему не исправляет? Пусть отвечает. Ночью к нам заходил, видел, как мы мучаемся. — Кубарев подробно рассказал, как они гоняются за электровозами. — Вот где мы силы тратим. Народ-то на соревнование мы подняли! Тревога сейчас у людей. Только наверху-то у нас все ли надежно? Может, ошиблись мы в главном инженере? — заключил Кубарев и сел, не сводя колючего взгляда с Фомичева, словно требуя у него немедленного ответа на свой вопрос.
Сухо затрещал коробочный волчок в руках парторга. Неодобрительно смотрел Данько на мастера.
Фомичев понимал Кубарева. Мастер судит о нем по тем случаям, когда сталкивался с главным инженером. Что же, Кубарев по-своему прав. Разве он, Фомичев, работая еще начальником смены, не судил так же строго и не всегда справедливо за каждый промах начальника своего цеха, главного инженера.
Слово попросил инженер Гребнев. Он вышел из своего затемненного угла, положил на краешек стола записную книжку.