Глаза ее сузились, легкая морщинка прорезалась над переносьем. Жильцова умела сердиться: уж Фомичев-то знал это! Мгновение она молча и недружелюбно смотрела на него.
— Вы напрасно со мной так разговариваете, — она вспылила и встала.
— Прошу простить меня… — Фомичев боялся, что и его вот-вот прорвет; черные, словно нарисованные углем, широкие брови приподнялись. — Но я не понимаю вас.
— Смотрите вашу работу! — иронически сказала Марина Николаевна. — Вот как выросли потери меди за эти месяцы. И особенно в ночных сменах. — Она протянула главному инженеру мелко исписанные листочки. — Видите? Все это вам, конечно, известно. Так у нас и дальше будет?
Все в главном инженере раздражало Жильцову. Впервые дала она волю своим чувствам. Ведь какой он вошел к ней — непогрешимо-самоуверенный, как будто ничто не омрачает его жизни, тщательно выбритый, в свежей рубашке, выутюженном и хорошо сшитом костюме. Как он самоуверен! Она отвернулась. Чего она так раздражилась? Что это на нее нашло? Какое ей в сущности дело до его внешнего вида, до его настроения?
Фомичев молча перебирал листки.
— Цифры убедительные. — Скулы у Фомичева двинулись. — Одно вы забыли. В этом полугодии выплавка меди увеличилась, и не за счет более богатых руд. Мы теперь больше проплавляем руды. Разве это само пришло. Это сделали люди. А вы этого не хотите замечать. Смотрите на все только с точки зрения центральной лаборатории.
Марина Николаевна ждала других слов. Резко повернувшись, она подошла к вешалке и взяла пальто.
— Мне на завод, — сказала она. — Иду в ночные смены.
— Ночные смены? Мы попутчики. А эти цифры я у вас возьму. — Фомичев сложил листочки и спрятал их в боковой карман. — В понедельник верну.