Фомичев молчал. В новом свете открывался ему характер этой женщины.
— А я во время войны думала: живем трудно, по нескольку суток не выходим с завода. И вот придет День Победы! По-новому засияет солнце. В мире будет много радости. У всех будет светлое настроение. Я называла это светом мира.
— И они произошли, эти перемены?
— Произошли. Даже бо́льшие, чем я думала. В сорок пятом году у нас начали красить дома в поселке. За войну они потемнели, постарели. Знаете, так бывает с преждевременно состарившимися людьми. Тридцать лет, а все лицо в морщинах. Однажды иду и вижу: вся улица вдруг засверкала. Вот, подумала я, пришла эта великая перемена. Люди стали думать о красивых домах. Весь наш труд приобрел иное, высокое значение. Мы трудимся не только во имя будущего, но и свою жизнь устраиваем все лучше, украшаем ее радостями. Посмотрите, как все изменилось в нашем поселке. Заметили, сколько у нас теперь цветов, деревьев? Стали разводить фруктовые сады. Видели, какая прелесть — новые индивидуальные домики? А сколько люди теперь читают! Сколько бывает народа на спектаклях! И у всех появился вкус к жизни, жадность к работе. Вот это все вместе и есть наша жизнь. А главный инженер все свел к одному — к делам. Может, и сейчас жалеете, что даром у меня теряете драгоценное время?
— Марина! — опять воскликнул Гребнев.
Она отмахнулась от него.
— Пусть, пусть посердится. Мне хочется позлить его. Владимир Иванович, я пользуюсь правом хозяйки. Но серьезно… Разве можно жить так, как вы живете?
— Какая же это бедность? — спросил Фомичев. — Вот пойдут как следует дела на заводе, начну жить лучше и я. Пока не имею права на удовольствия. Не заслужил. А ведь вы мне что-то обещали… к понедельнику-вторнику, — напомнил он Марине Николаевне.
— У меня все готово. Жду вашего вызова.
— Тогда зайдите ко мне завтра, в двенадцать.