— Только иногда… А вы, вероятно, и книг теперь не читаете. Разве можно так обеднять жизнь?
— Каждому свое, — сухо сказал Фомичев, стараясь показать, что этот разговор ему неприятен.
Но Марину Николаевну, казалось, именно это и подзадоривало.
— Скажите: видели вы «Сказание о земле сибирской»?
— Нет.
— Я так и знала! — радостно воскликнула она. — Обкрадываете вы себя, Владимир Иванович. Наверное, самоотверженно решили: «Завод для меня все. Я обязан, — несколько торжественно и нараспев произнесла она, — ради него забыть все остальные человеческие радости».
— К чему этот разговор? — спросил Фомичев.
— Да вы не сердитесь… Или нет, сердитесь… Надо, чтобы вы сердились. Скажите честно: когда вы возвращались с войны, как представляли вы себе жизнь в мирных условиях?
— Примерно так, как она сложилась.
— Вы обедняете жизнь. — Она говорила серьезно и с упреком. — Я не люблю, когда говорят: мы живем во имя будущего. Да, это так. Но ведь мы и сейчас живем. Труд и наша собственная жизнь неразделимы. Почему же из всей жизни вы оставили себе только труд? Для кого же тогда пишутся книги, музыка, пьесы? Для кого существуют смены времен года?