— Ты обратил внимание на потери? Они у тебя велики. В среднем они у вас ноль тридцать. Ночью бывают и больше. А ведь мы и до войны давали только ноль двадцать семь — ноль двадцать пять.
— Потери снизим. Сегодня собираем рабочих, поговорим с ними, прочитаем лекцию…
— Мало этого… Контроль, контроль… Будем лишать премий за большие потери. Предупреди всех мастеров. На этом уровне нельзя оставаться.
— Я все это отлично понимаю.
— А почему ты молчишь о Фирсове? — вдруг спросил Фомичев. — В цехе проводят интересную работу: ищут выгодный режим. Главному инженеру об этом не говорят, точно это ваше частное дело.
— Что Фирсов? — рассердился Вишневский. — Рано о нем говорить. Все это нуждается в проверке. Вот свод меня беспокоит. Не буду торопить Фирсова.
— Как? как? — удивился Фомичев. — Теперь понятие твое молчание. Не подозревал. Думал, ты смелее. Так нельзя! Понимаешь, нельзя так работать на производстве. Ведь ты этак в зажимщики стахановской инициативы попадешь. Пусть Фирсов продолжает свою работу, а ты тем временем подумай об усилении сводов, поройся в литературе, поговори с нашими ремонтниками. И запомни: инженер должен уметь рисковать. Без неприятностей нам не прожить. Ведь не всегда мы ходим по асфальтовой дорожке, где ног не замочишь, иногда приходится перебираться и по жердочке, случается и падать.
— Тебе легко говорить. За цех-то я отвечаю. Хочу, чтобы он работал хорошо. А ты видал, какая у меня зеленая молодежь? Фирсов поднимет производительность, а остальные не справятся.
— Молодежь у тебя хорошая: ремесленники — грамотный и горячий народ. Учить их надо, многому учить — это верно. Вот Фирсов этим и займется.
— Да слежу я за Фирсовым, — примирительно сказал Вишневский.