— Мало этого: надо создать Фирсову наилучшие условия для работы.
— Хорошо, — окончательно сдался Вишневский. — Только раньше времени на заводе об этом не говори.
— Почему?
— Пойдет звон… А вдруг ничего и не выйдет.
Потом, идя по заводскому двору, Фомичев все вспоминал этот разговор. Вишневский, когда он еще работал у Фомичева начальником смены, казался смелым инженером. Спортсмен! Оказывается, Вишневский иногда предпочитает осторожность. А может быть, это просто мнительность и неуверенность молодого инженера.
В ватержакетном цехе все сложнее и запутаннее. Сазонов готов, как будто, все сделать. Любит заверить, наболтать, а потом ничего не сделает. Убежден, что отлично работает и что пристают к нему напрасно. А упрям-то, как упрям! Скажет чепуху и потом будет настаивать. Опыт у него большой. А что с того? Одно начнет — бросит, за другое возьмется — тоже не доведет до конца. Вот теперь тянет с больной печью. Обещает поправить ее, но четкого и ясного плана у него нет. С людьми живет неважно, не всегда умеет найти дорогу к сердцу рабочего, мастера. Хорошее у него качество — привязанность к родному заводу. Работает он на нем столько же, сколько и Фомичев. Вот что связало их, — не дружба, а дух заводского товарищества.
Кто-то громко окликнул Фомичева. Он обернулся и увидел человека в военном костюме, но без погонов. Правый пустой рукав выглаженной гимнастерки был заправлен за пояс. Фомичев вгляделся в худого бледного человека, подходившего к нему, удивленно и радостно воскликнул:
— Годунов! Ты?
Он схватил его за костлявые плечи. Друзья троекратно расцеловались.
— Ты почему же молчал, никому ни строчки? Где пропадал? — забрасывал Фомичев вопросами Годунова.