— Ах, сынок, мне бы лучше всего пойти за ним, чтобы встретиться там.
«Встретиться… встретиться…» — повторял Матоуш про себя.
Когда он пришел домой, на него вдруг впервые в жизни напала тоска. Прошло несколько дней, прежде чем он опомнился. Смерть отца и печаль матери коснулись его невидимой рукой. Две волны — мрачные мысли и суровая действительность — столкнулись в нем, как два живых существа. Им овладело беспокойство, недовольство. Он не понимал, что с ним происходит; он не имел представления о том, что между внутренним миром человека, его подсознательной жизнью и окружающей действительностью зияет пропасть, которую нельзя ничем заполнить, нельзя преодолеть. Но внешний мир с его повседневными заботами оказался сильнее. Вскоре Матоуш снова сидел с шилом, с кожей и с дратвой над газетами и листовками и выбегал в лавчонку на звонок покупателей. Об отце осталось только воспоминание.
— Матоуш… дрозды, — напомнила ему мать через неделю после похорон, увидев птиц из окна на рябине.
«Ничего им не давайте, ничему не верьте?» — промелькнуло в памяти сына. Но он заглушил это воспоминание и сказал себе: «Это было последнее желание отца».
Наловив три дюжины бедных зимних птичек, он отправился с ними к священнику.
— Пан патер, я принес дроздов, долг моего покойного отца, но вы должны помолиться за него в костеле после обедни.
Священник слегка нахмурился, потому что Матоуш говорил ему «вы», а не «они»[12], и не величал его соответственно положению.
— Помолюсь, — сказал он и добавил с упреком: — Почему ты, Матоуш, не поешь теперь в божьем храме и даже не ходишь в костел? Неужели тебя так испортила эта свобода?
— Да, свобода. Она открыла мне глаза.