Разговор прекратился. Конец всему — и патеру и надеждам отца на то, что они с Рузой попадут в дом приходского ксендза, что он избавится от кротов, сусликов, телят и крыс, а главное — от крестьянских бород, которые он намыливает и бреет по субботам или в воскресные дни ранним утром.
Матоуш попал в сети любви. Любовь немного укротила его и прежде всего изменила наружность сапожника. Он остриг свои вихры, приобрел выдровую шапку, а потом стал отращивать усы. Крепостные не имели права носить ни усов, ни хотя бы козьей бородки, но Матоуш не обращал внимания на запрет и ходил щеголем. Да и внутренне он преобразился. Он уже не просиживал ночи за книгами, зато чаще играл на скрипке. Сидя за работой, он думал о Розарке и о черте, которого будет представлять, чтобы понравиться ей. Мысли о черте и о Ружене всегда сопровождали друг друга. Матоуш сказал себе:
— Или она станет моей женой, или я пойду бродяжничать.
Странствия были для него убежищем, где он хотел укрыться от горестей жизни, вознаграждением за все обиды.
В это время схоронили старого учителя. Над его головой прошумели воды вечного забвения и избавления от тягот жизни. Космический атом возвратился в черную пропасть вечных изменений, вечного водоворота, откуда он на мгновенье выбился к мутному свету сознания. Нужно было найти нового укротителя для распустившийся мальчишек, с которыми матери не могли уже-ничего поделать. Ах, если бы он только был здесь со своей розгой! Но где его взять, если людей, готовившихся к этому занятию в школах, — не хватает, а господа вместе с достопочтенным паном викарием об этом и не думают?.
У старосты идет совещание.
— В Гавирне учителем портной; почему бы и у нас не мог стать учителем тот, кто не обучался этому?
— Гм… Да ведь гавирнский учитель даже не умеет латинским шрифтом писать и пишет только готическим, — ворчит староста про себя.
— А вот в Бездечине учителем ткач, — раздается другой голос.
— Ну, этот и считать не умеет, — бормочет коншель Ваноучек.