Иногда по утрам, когда ученики были уже в классе, а учителю некогда было с ними заниматься, так как он чистил у себя в комнате птичьи клетки, наливал канарейкам воду, подсыпал корм и играл на маленькой бандуре, обучая их петь, он посылал жену присмотреть за буйной оравой и немного почитать с букварниками по складам: с-и-си, н-и-ни, ц-ы-цы — синицы, н-а-на, д-е-де, р-е-ре, в-е-ве — на дереве. Как-то в один из таких дней мальчики страшно расшалились; жена учителя, видя, что ей не справиться с ними, пошла жаловаться мужу. Учитель ворвался в класс, ударил линейкой по столу и сердито крикнул:
— Тихо! Чтоб у меня никто не пикнул… Я говорю: не пикнул!
Это значило, что никто не имеет права издать ни звука, если ее хочет получить подзатыльник. Дети онемели, в классе стало тихо, как в пустом костеле.
«Пик!» — раздалось вдруг в напряженной тишине.
Это Матоуш ответил на приказ «не пикнуть». Вся школа загоготала. Девочки — и те смеялись. Пошла в ход, торжествуя свою победу, розга. Это был новый бунт в жизни озорника.
Но однажды случилось кое-что и похуже. Было начало февраля, полдень, с гор дул сильный ветер, разыгралась метель. Учитель ушел к себе. Дети, жившие поблизости, ушли обедать домой, а те, кто жил далеко, в том числе и Матоуш, обедали в школе.
Почти каждый школьник обедал в компании. Владелец сыра или масла делился с тем, у кого была только сухая творожная лепешка. Некоторые ученики складывали запасы вместе и ели по двое, по трое, угощая друг друга. У маленького Штепанека был только сухой хлеб, и он был бы рад получить хоть кусок творогу. Но его не любили, потому что он всегда ко всем приставал и никому не давал покоя. С ним никто не делился. Напрасно он канючит. Выпросить ничего не удалось. Тогда в нем заговорила отцовская кровь: он стал кричать так, словно его режут. Когда и это не помогло, Матоуш силой добыл то, что ему пришлось по вкусу. Мальчики бросились на него; он отступил в угол и оттуда наносил удары атакующим. Вдруг в дверях появился кантор — и линейка заплясала, запрыгала по спинам!
Но тут вмешался сам дьявол. Ночью вернулся домой старый Штепанек без своей самодельной веялки. Что случилось — черт его знает. «Наверно, пропил», — шептала про себя Барбора, но бранить мужа вслух боялась, как бы не прибил. Когда Штепанек не сапожничал, веялка была единственной надеждой и кормилицей семьи. Когда же Барбора спросила, куда девалась машина, муж начал браниться. Сын, спавший на печи, от шума проснулся и заревел:
— Папа, меня сегодня кантор крепко побил!
— Подожди, я ему завтра отплачу.