— Только что об этом объявил староста, он приехал из города… Будет конституция! Будет свобода!
Толпа не знала, что такое конституция, но что такое барщина — все знали хорошо. Рассудительные зажиточные крестьяне сдержанно покачивали головами, а про себя ликовали; бедняки дрожали от радости, но сдерживались и недоверчиво усмехались; безземельные, вынув трубки изо рта, грозили ими в сторону панского двора, где они отбывали барщину; молодежь шумела; женщины трещали наперебой. И вдруг все, словно по команде, закричали в один голос:
— Конец барщине!
Это было словно вихрь. Недоверие рассеялось. Теперь все село танцевало от радости. Люди верили, надеялись… Радовался и старый сапожник. Он покрывал лаком нос святому, над которым когда-то безбожно издевался, но, услышав о случившемся, бросил работу, спустился с лесенки и присоединился к остальным.
— Пойдемте в управу! — послышалось из толпы.
По пути взбудораженная толпа росла; слов уже нельзя было разобрать, голоса слились в сплошной гул:
— Конец барщине!
Староста встретил их приказом:
— Как только стемнеет, разожжем на Жантовских горах костер. Каждый пусть даст дров, хвороста или какого-нибудь другого топлива. Я велю запрячь телегу и буду по селу собирать дрова… Ты, Матоуш, позаботься об остальном и сделай так, чтобы все получилось как следует.
Как только зашло солнце, нагруженная телега загремела по дороге в гору. На ней лежали дрова, хворост, старые метлы, полусгнившие корыта, развалившиеся сундуки, бочонки без обручей и прочий хлам, пригодный для костра. Были здесь и старые лошадиные хомуты и пучки кудели, чтобы лучше горел костер. Обочины дороги стали черными от множества людей, спешивших на холм. Крестьяне несли на плечах связки соломы или охапки хвороста. А когда на небо высыпали первые звезды, запылал костер, языки пламени взвились к облакам и осветили широкие горные долины.