Так сжигали барщину. Люди искренно верили, что вместе с этим старым хламом, который они принесли сюда, сгорит и воспоминание о нищете, позоре, рабстве. Люди бросали в огонь свои заботы и горести. Как это пламя и жаркие искры, летящие вверх, взмывала к небу и сама надежда.
Матоуш бегал от одного к другому и был так возбужден, что на радостях готов был спалить даже родную избу. Заметив, что батрак Михал, пыхтя от усталости, тащит в гору на тачке какой-то груз, он помчался ему навстречу и стал помогать, крича:
— Староста выставил бочку пива. Сейчас выпьем!
И они выпили. Ликование, пение, буйные возгласы, шум, смех разносились по деревне, укрывшейся в долине между деревьями, эхом раздавались над лесами, которые чернели на горных скатах и казались темнее ночи. Старый сапожник пил тоже, но был молчалив. Ему не давала покоя одна мысль: можно или нет? Наконец он решился и встал перед старостой со словами:
— Антонин (обычно он называл его просто Тондой), какие мы есть — такие и есть.
Они подали друг другу руки и выпили на мировую. В ночную тьму взвивались красные языки пламени с красной верой, с красной надеждой, и над всем этим разносился призыв из старой крестьянской молитвы:
Пусть черт возьмет панов!
— Что это за огонь на Врановских горах? Ян, сходи посмотри. Не пожар ли где?
Так говорила, придя с улицы, жена Казды из Войкова сидящему за столом мужу. Усадьба Казды была самой большой в округе, и сам он ростом был выше всех крестьян. И не только это: он был сильнее врановского старосты, а это, милые мои, что-нибудь да значило. Поэтому Казда славился по всему краю и был первым на всех гуляньях.
Он пошел на холм.