Костя идет, осторожно выглядывая за перевал. В этой местности должны стоять части противника.
К вечеру он выходит к глубокой долине, ровной и покатой, как гигантская чаша. Внизу пламенеет ставок, поблескивает белая сыпь солончаков. В тихом и теплом воздухе слышится перекатное блеяние овец. Огромная отара грязно-серым потоком стремится к ставку.
Костя сбегает к воде, облизывая спекшиеся губы. Навстречу с воем бросаются мохнатые злобные псы. Костя останавливается, ища палки или камней. Шагнув из тени низкорослой вербы, строго кричит старик. Псы, оглядываясь и рыча, неохотно возвращаются, ложатся около старика, шумно дышат, высунув алые языки. Костя несмело подходит. Чабан[2] стоит, опершись руками на гирлыгу[3], словно изваяние. С коричневого его лица мягко синеют глаза.
- Добрый вечер, отец!
- Христос с тобой, сын! — добродушно отзывается чабан.
- Нет ли куска хлеба, отец? — просит Костя и замечает мелькнувшее в чистых глазах старика сочувствие.
Чабан идет, мягко ступая постолами[4] по траве и засохшей глине. Костя с любопытством разглядывает его вышитую белую рубаху под ветхим пиджаком.
- Не русский, отец?
- Нет, я молдаванин.