За холмом сверкает белокаменное шоссе. Он невольно ускоряет шаги. Проселок, вильнув меж холмов, сливается с шоссе. Костя ошеломленно застывает: следы коней и орудий сворачивают с проселка, но не на север, к Джанкою, а на юг.
«Почему на юг? Куда?»
На карте там железнодорожный узел, оттуда ветки и на Симферополь, и на Керчь, и на Феодосию.
«Если бы не сворачивал с маршрута, я бы уже там был! Чортова скотинушка! Ну, уж нет! Все равно догоню. Только надо отдохнуть...»
Костя выходит на шоссе, опускается на бугорке, медленно, с трудом стягивает сапоги. В нос бьет тошнотная прелая вонь. Костя огорченно качает головой, тихонько вытирает концом портянки ноющие влажные синевато-белые ноги, обходит мутные водянки мозолей на пальцах и пятнах.
Расстилает портянки, ложится на спину; согнув в коленях ноги, шевелит больными пальцами.
Перед усталыми, смежающимися глазами летит, взрываясь и курясь, бездонная синева.
«Сейчас бы искупаться!» вздыхает он, отдирая от груди прилипшую гимнастерку.
Синева чернеет; это уже земля, рябая от подковных шипов, порезов колес. В детстве так после рыбной ловли долго мерещились Косте шатающиеся и ныряющие по тихой вечерней воде поплавки.
Тяжелое забытье охватывает его.