Жюльен бросил экю крестьянину, который слушал их, разинув рот.
— Очень мило, — заметил князь. — В этом есть изящество и благородная небрежность! Очень, очень мило!
И он пустил лошадь вскачь. Жюльен поскакал за ним, преисполненный чувством, глупейшего восхищения.
«Ах, если бы я был таким, она не предпочла бы мне этого Круазенуа!» И чем сильнее возмущался его разум нелепыми чудачествами князя, тем сильнее он презирал себя, восхищаясь ими, и горевал, что не может быть таким же. Отвращение к самому себе не может зайти далее этого.
Князь убедился, что Жюльен действительно чем-то подавлен.
— Вот что, дорогой м, ой, — сказал он ему, когда они въезжали в Страсбург. — Это уже просто дурной тон; вы что, разорились, потеряли все состояние или, может быть, влюбились в какую-нибудь актрису?
Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на пятьдесят. Сейчас они подражают веку Людовика XV.
От этих шуток насчет любви у Жюльена слезы подступили к глазам. «А почему бы мне и не посоветоваться с этим милым молодым человеком?» — подумал он вдруг.
— Увы, друг мой, да, — сказал он князю, — действительно, вы угадали: я влюблен; хуже того, я покинут. Прелестная женщина — она живет тут, неподалеку, в одном городке — любила меня страстно три дня подряд, а потом вдруг неожиданно прогнала, и я совсем убит этим.
И он описал князю поведение Матильды и ее характер, изобразив всю эту историю под вымышленными именами.