— Ах, боже мой! — воскликнула Матильда.
— В самом деле, какое ручательство вы можете мне дать? — настойчиво и решительно спросил ее Жюльен, вдруг словно откинув на миг всю свою дипломатическую сдержанность. — Да и какое может быть ручательство, какой бог может поручиться, что расположение ваше, которое вы готовы вернуть мне сейчас, продлится более двух дней?
— Моя безграничная любовь и безграничное горе, если вы меня больше не любите, — отвечала она, схватив его за руки и поворачиваясь к нему.
От этого порывистого движения ее пелерина чуть-чуть откинулась, и Жюльен увидел ее прелестные плечи. Ее слегка растрепавшиеся волосы воскресили в нем сладостные воспоминания…
Он уже готов был сдаться. «Одно неосторожное слово, — подумал он, — и опять наступит для меня бесконечная вереница дней невыносимого отчаяния. Госпожа де Реналь находила для себя разумные оправдания, когда поступала так, как ей диктовало сердце. А эта великосветская девица дает волю своему сердцу только после того, как доводами рассудка докажет себе, что ему следует дать волю».
Эта истина осенила его мгновенно, и в то же мгновение к нему вернулось мужество.
Он высвободил свои руки, которые Матильда так крепко сжимала в своих, и с нарочитой почтительностью чуть-чуть отодвинулся от нее. Ему потребовалась на это вся сила, вся стойкость, на какую только способен человек. Затем он собрал в одну пачку все письма г-жи де Фервак, разбросанные на диване, и с преувеличенной учтивостью, столь жестокой в эту минуту, добавил:
— Надеюсь, мадемуазель де Ла-Моль разрешит мне подумать обо всем этом.
И он быстрыми шагами вышел из библиотеки; она долго слышала стук дверей, которые, по мере того как он удалялся, захлопывались за ним одна за другой.
«Он даже ничуть не растрогался! Вот изверг, — подумала она. — Ах, что я говорю — изверг! Он умный, предусмотрительный, он хороший, а я кругом виновата так, что хуже и придумать нельзя».