— Я и хотел бежать: я тогда просил вас отпустить меня в Лангедок.
Маркиз от ярости метался по комнате, наконец, совсем обессилев, раздавленный горем, упал в кресло. Жюльен слышал, как он пробормотал про себя: «И ведь это вовсе не злой человек…»
— Нет, никогда у меня не было зла против вас! — воскликнул Жюльен, падая перед ним, на колени.
Но ему тут же стало нестерпимо стыдно этого движения, и он тотчас поднялся.
Маркиз был словно в каком-то беспамятстве. Увидав, как Жюльен бросился на колени, он снова принялся осыпать его неистовыми ругательствами, достойными разве что кучера. Быть может, новизна этих крепких словечек немного отвлекала его.
«Как! Дочь моя будет именоваться „госпожа Сорель“? Как! Дочь моя не будет герцогиней?» Всякий раз, как эти две мысли отчетливо возникали в его сознании, маркиза словно всего переворачивало, и он мгновенно терял способность владеть собой. Жюльен боялся, что он вот-вот бросится его бить.
В минуты просветления, когда маркиз словно осваивался со своим несчастьем, он обращался к Жюльену с довольно разумными упреками.
— Надо было бежать, сударь… — говорил он ему. — Ваш долг был исчезнуть отсюда… Вы вели себя, как самый последний негодяй…
Тут Жюльен подошел к столу и написал:
«Жизнь давно уже стала для меня невыносимой, и я кладу ей конец. Прошу господина маркиза принять уверения в моей безграничной признательности, а также мои извинения за то беспокойство, которое смерть моя в его доме может ему причинить».