Ободрившись от искреннего, задушевного тона этих речей, граф хотел поцеловать у нее руку, но герцогиня с содроганием отняла ее.
— Все кончено, — сказала она, — мне тридцать семь лет, я на пороге старости, я уже чувствую всю ее безнадежность и, быть может, близка к могиле. Говорят, это грозная минута, а между тем мне она кажется желанной. Я испытываю худший признак старости: сердце мое охладело от этого ужасного несчастья, я больше не в силах любить. Для меня, дорогой граф, вы лишь тень того человека, который был когда-то мне дорог. Скажу больше: только из признательности я говорю с вами таким языком.
— Что будет со мною? — твердил ей граф. — Я-то люблю вас еще более страстно, чем в первые дни, когда встретил вас в Ла Скала.
— Признаюсь вам, дорогой граф, что говорить о любви кажется мне скучным и даже неприличным. Ну, — добавила она, тщетно пытаясь улыбнуться, — мужайтесь. Будьте самим собой: человеком умным, рассудительным, умеющим приноровиться к обстоятельствам; будьте со мною тем, кого справедливо видят в вас посторонние: самым тонким, искусным политиком из всех деятелей Италии за многие века.
Граф поднялся и несколько мгновений молча шагал по комнате.
— Это невозможно, дорогая, — сказал он, наконец. — Меня терзает страсть самая неистовая, а вы предлагаете мне внять голосу рассудка. Нет у меня больше рассудка.
— Не надо говорить о страсти, прошу вас, — сухо сказала она, и в первый раз голос ее выразил какое-то чувство.
Граф, невзирая на собственное горе, попытался утешить ее.
— Принц обманул меня! — воскликнула она, не отвечая на доводы, которыми Моска хотел внушить ей надежду. — Он обманул меня самым недостойным образом!
И мгновенно исчезла ее смертельная бледность. Но граф заметил, что даже в эту минуту исступленной ненависти у нее не было сил поднять руки.