— Доктор Ливингстон, если не ошибаюсь?
— Да, — отвечал он с ласковою улыбкою, слегка приподняв свою фуражку.
Я снова надел шляпу, он фуражку, и мы пожали друг другу руки. Затем я громко произнес!
— Благодарю Бога, доктор, что он позволил мне увидеть вас.
—Я очень рад встрече с вами здесь, — отвечал Ливингстон.
Я оборачиваюсь к арабам и снимаю шляпу в ответ на хоровое приветствие и ямбо; доктор называет их мне каждого по имени. Затем, не обращая внимания на толпу, не обращая внимания на людей, деливших со мною опасности, мы— Ливингстон и я — направляемся к его тембэ. Он указывает на веранду или скорее глиняный помост с широким навесом, предлагает мне сесть на место, устроенное им самим, а именно — соломенную циновку, покрытую козьей шкурой; другая шкура прибита к стене, чтобы предохранить спину от соприкосновения с холодной глиной. Я не решаюсь занять место, на которое он имеет гораздо более меня прав, но доктор стоит на своем, и я дожен покориться.
Мы уселись — доктор и я — спиной к стене; арабы сели по нашу левую сторону. Перед нами стояло более тысячи любопытных туземцев, покрывших всю площадь и толковавших о прибытии в Уджиджи двух белых людей — одного из Маниуэма, с запада, другого из Унианиембэ, с востока. Начался разговор. О чем? я право не помню. Мы предлагали друг другу вопросы вроде следующих:
— Как вы пришли сюда? Где вы были все это время? — все думали, что вас нет в живых? — Так, кажется, начался разговор; но дальнейшую нить разговора я не могу в точности припомнить, потому что в то время я весь погрузился в изучение каждой черты этого удивительного человека, с которым я теперь сидел рядом в центральной Африке. Каждый волосок на его голове и бороде, каждая морщинка на его лице, его утомленный вид — все крайне интересовало меня с тех пор, как мне было сказано: «не щадите издержек, но отыщите Ливингстона!» Я слушал и в тоже время изучал этих немых свидетелей.
О, если бы вы были на моем месте, читатель, как бы красноречиво было бы ваше описание! Если бы только вы видели и слышали его в эту минуту! Я слышал все подробности из его уст, уст, которые никогда не лгут. Я не могу повторить сказанного им. Мое внимание было слишком поглощено его созерцанием, чтобы взять записную книжку и занести туда его рассказ. У него был такой богатый материал для беседы, что он начал с конца, забывая тот факт, что о нем не было никаких известий в течение пяти или шести лет. Его рассказ походил на какую-то волшебную сказку, в которой, однако, ничего не было вымышленного.
Арабы встали, чтобы удалиться, инстинктивно чувствуя, что нас следует оставить одних. Я послал с ними Бомбая, который должен был сообщить им столь интересовавшие их известия о положении дел в Унианиембэ. Саид бин Маджид был отцом изящного молодого человека, виденного мною в Мазанге, который дрался со мной в Замбизо и потом был убит Руга-Руга Мирамбо в лесу Вилианкуру; зная, что я был там, он с нетерпением ждал рассказа об этом сражении; у всех у них были друзья в Унианиембэ, и потому понятно, как им сильно хотелось узнать о них весточку.