В тот же вечер, когда двери палатки были опущены и внутренность ее озарилась веселым светом парафиновой свечи, доктор рассказал мне некоторые обстоятельства из жизни и кончины его старшего сына Роберта. Все, читавшие первую книгу Ливингстона «Южная Африка», без которой не может обойтись ни один мальчик, по всей вероятности, помнят попечения умирающего Сибитуане о маленьком мальчике Роберте.[8] Госпожа Ливингстон с семейством была взята на мыс Доброй Надежды, а оттуда отправлена в Англию, когда Роберт был поручен попечениям гувернера; но достигнувши восемнадцати лет и не будучи в состоянии выносить бездействия, он покинул Шотландию и отправился в Наталь, где пытался найти своего отца. Но, не успевши в этом, он сел на корабль, плывший в Нью-Йорк, и поступил в северную армию в Нью-Гемпширский полк волонтеров, скрыв свое настоящее имя, Роберт Моффат Ливингстон, и приняв имя Руперта Винцента, чтобы гувернер его, не исполнявший, по-видимому, своих обязанностей относительно молодого человека, не мог найти его. В одной из битв под Ричмондом он получил несколько ран и был препровожден в госпиталь северной Каролины, где и умер от ран.

7-го февраля мы прибыли к Гомбе и расположились лагерем неподалеку от одного из ее крупнейших озер. Озеро это, имеющее, по всей вероятности, несколько миль в длину, кишит гиппопотамами.

Отсюда я отправил повара Фераджи и Шоуперея в Унианиембэ за письмами и лекарствами, присланными мне из Занзибара; они должны были встретить нас в Угунде; мы же на другой день направились к своему старому лагерю на Гомбе, где мы в первый раз увидели настоящий рай для охотника центральной Африки. Дождь разогнал большую часть стад, но в окрестностях оставалось все-таки большое количество дичи. Вскоре после завтрака я отправился на охоту, взявши с собою Хамиса и Калулу. После продолжительной ходьбы мы дошли до редкого джунгля, где я заметил следы различных животных — кабанов, антилоп, слонов, носорогов, гиппопотамов и чрезвычайное множество отпечатков львиных лап. Вдруг Хамиси закричал: «Господин, господин! — симба! (лев)»; и он прибежал ко мне, дрожа от ужаса, потому что этот молодой человек был отъявленный трус, и указывал мне на голову животного, поднимавшуюся над высокой травой со взглядом устремленным прямо на нас. Лев тотчас же стал метаться из стороны в сторону, но трава была так высока, что нельзя было рассмотреть в чем дело. Завидевши пред собою дерево, я спокойно подошел к нему, намереваясь опереть на него свою тяжелую винтовку, так как несколько лихорадок до такой степени ослабили меня что я был совершенно не в состоянии поддерживать винтовку для верного прицеливания. Но как велико было мое удивление, когда, осторожно приложивши ружье к дереву и направивши дуло на то место, где стоял лев, я посмотрел далее — в ту часть, где трава становилась редкою и низкою, и увидел животное, скакавшее с большою поспешностью по поляне; это был лев: благородный царь лесов убегал во всю прыть! С тех пор я перестал считать его самым могучим из зверей, и рычанье его казалось мне не страшнее воркованья голубки.

На другой день мы стояли на месте. Не будучи в состоянии сдерживать своего желания охотиться, когда к моим услугам была такая разнообразная дичь, вскоре после утреннего кофе я снова отправился в лес, пославши предварительно двух своих людей с подарками к другу моему Ма-маньяре, тому самому, который когда-то нанюхался моего аммиака. Не успели мы пройти пятисот ярдов от лагеря, как были внезапно остановлены хором рычаний трех львов, раздавшимся ярдах в 50 от нас. Я инстинктивно взвел курки, ожидая нападения, потому что если один лев мог убежать, то трудно было полагать, что убегут и трое. Внимательно осмотревшись вокруг, я заметил в расстоянии ружейного выстрела прекрасную антилопу, дрожавшую всем телом и прятавшуюся за дерево, как будто бы она уже чувствовала лапу льва на своей спине. Хотя она стояла ко мне спиною, однако я рассчитывал, что пуля будет в состоянии проникнуть до чувствительных частей животного и потому, не колеблясь ни минуты, прицелился и выстрелил. Антилопа сделала страшный прыжок, как будто намереваясь перелететь через дерево, но тотчас же затем, оправившись, она бросилась через кусты в направлении противоположном тому, где по моему предположению должны были находиться львы; я никогда не видел ее более, хотя по кровавому следу, оставленному ею, был уверен, что ранил ее. Львы также пропали без вести. Я напрасно исходил парк вдоль и поперек, отыскивая какую-нибудь добычу, и с пустыми руками должен был вернуться в лагерь.

Раздраженные неудачею мы выступили немного позднее полудня к Маниаре, где были гостеприимно встречены моим другом, приславшим сказать мне, что его белому брату не следует останавливаться в лесу, но должно идти в деревню. Мы получили от него в подарок мед и съестные припасы, бывшие. для нас весьма кстати. Здесь мы видим пример того дружеского расположения к нам старшин центральной Африки, не успевших еще испортиться под влиянием арабов, которое Ливингстон встретил между Бобизами и Ба-Улунгу. Все старшины, начиная от Имреры в Уковенди и до Унианиембэ приняли меня так же дружески, как и Маманиари.

14-го мы прибыли в Угунду, и вскоре после того, как мы с удобством расположились в хижине, отданной в наше распоряжение старшиною, явились Фераджи и Шоуперей, ведя с собою Сармена и Уледи Манва Серу, двух солдат, которые, как читатель помнит, были посланы мною в Занзибар, чтобы отнести письма и принесть лекарства для Шау, а кого мог иметь Сармен под своим надзором, как не дезертира Гамдаду, убежавшего в Маниару, когда мы отправлялись в Уджиджи? Этот негодяй остался как видно в Киганду и сказал старшине и лекарю деревни, что белый человек послал его взять назад материи, оставленные на излечение Набрук Салема. Простодушный старшина, поверивши ему на слово, приказал выдать ему требуемое им, Это и было причиной смерти как этого больного, так и оставленного мной в Унианиембэ.

По прибытии Сармена из Занзибара в Унианиембэ, около 50-ти дней спустя после того, как экспедиция отправилась к Уджиджи, он узнал, что белый человек (Шау) умер и что некто Гамдала, нанявшийся ко мне в вожатые, вскоре потом вернувшийся назад, находился в Унианиембэ. Он оставил его безнаказанным до прибытия Фераджи с товарищем, когда они разом напали в его малаш и схватили его. С усердием, которым Сармен всегда служил мне, он достал вилы и завязал голову беглеца между рогами вил, закрепивши их поперечной палкой так, что Гамдала не имел никакой возможности убежать с так ловко пригнанной помехой.

В течение моего отсутствия из Унианиембэ, здесь собралось не менее семи пакетов с письмами и газетами из Занзибара. Они были вручены в различное время хозяевам каравана, которые добросовестно доставили их в мою тембу, как обещали консулу. В числе их был пакет на мое имя от доктора Кирка с двумя или тремя письмами к доктору Ливингстону, которому я, разумеется, тотчас же и передал их, изъявив ему радость, что он не совершенно забыт своими друзьями. В том же пакете было письмо ко мне от доктора Бирка, просившего меня позаботиться о багаже Ливингстона и сделать все возможное чтобы доставить ему его; письмо было помечено 25 сентября 1871 года, т. е. пятью днями позднее моего выступления из Унианиембэ на свое почти безнадежное предприятие. В нем заключалось также несколько нелепых советов идти по невозможной дороге на озеро Укереве, но тон письма был добродушный и задушевный.

— Ну, доктор, сказал я Ливингстону, английский консул просит меня сделать все возможное для доставки вам вашего багажа. Жаль, что я не получил этого позволения раньше, потому что тогда я воспользовался бы им; но за неимением этих инструкций, я сделал все, что мог, везя вас самих к вашему багажу. Гора не могла подойти к Магомету, и сам Магомет принужден был подойти к горе.

Но доктор Ливингстон слишком погрузился в свои письма, написанные уже год тому назад.