Из Нью-Йорка я получил и хорошие и дурные вести, но хорошие следовали после дурных и совершенно изгладили неприятное чувство, которое возбудили бы одни дурные. Газеты же числом до ста из Нью-Йорка, Бостона и Лондона были полны самых удивительных новостей. Парижская коммуна восстала против национального собрания, Тюльери, Лувр и древняя Lutetia Parsiorum были зажжены Сент-Антуанскими рабочими! французские войска избивали мужчин, женщин и детей; самый страшный вандализм и безумная мстительность свирепствовали в прекраснейшем городе в мире. Злодейские солдаты влекли прекрасных женщин, превратившихся в демонов, по улицам Парижа на всеобщий позор и безжалостную смерть; детей в самом нежном возрасте повергали наземь и закалывали штыками. Мужчин, невинных или виновных, расстреливали, резали, рубили, кололи — целый город был предан всей ярости освирепевшей, безнравственной и бесчеловечной армии! О Франция, о французы! Подобные ужасы неизвестны даже в сердце варварской центральной Африки. Мы бросили газеты на пол и чтобы утешить свою возмущенную душу взглянули на комическую сторону нашего мира, как она изображена на невинных страницах «Понча». Милый, добродушный, нежный Понч! да снизойдет на тебя благословение путешественника! Шутки твои были лекарством; твоя невинная сатира вызывала истерический смех.
У дверей наших толпились любопытные туземцы, с неописанным удивлением глазевшие на огромные листы. Я слышал, что они часто повторяли — «Хабари Кисунгу» — новости белого человека, и слышал, как они рассуждали о таком громадном количестве новостей и высказывали мнение, что «Васунгу» был «мбиаг сана» и весьма «мкали», что означало, что белый очень лукав и ловок; впрочем, первое из этих названий часто служит выражением высочайшего удивления. На четвертый день после выступления из Угунды, или 18-го февраля, и на 53-й после выступления из Уджиджи, мы вступили с развевающимися флагами при ружейной стрельбе в долину Квигары, и когда мы с доктором вошли в мою старую стоянку, то я формально поздравил его с прибытием в Унианиембэ и в мой дом. С тех пор, как я покинул арабов, больной и почти утомленный жизнью, но, тем не менее, полный надежды на счастливое окончание моей миссии, прошло 131 день — полные уже известными читателю превратностями судьбы — в течение которых я прошел более 1,200 миль. Миф, за которым я гнался через пустыню, оказался фактом, и никогда этот факт не казался более очевидным как в ту минуту, когда живой человек ходил со мною по моей старой комнате, и я сказал ему: «доктор, мы, наконец, дома».
ГЛАВА XVI
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ
Ливингстоновы запасы вскрыты. — Открытие обмана. — Обвинение Асмани. — Белые муравьи выпили водку и вложили обратно пробки. — Имущество возвращается Ливингстону. — Он пишет свои письма домой. — Его письма к Джемсу Г. Бэнетту. — Национальная песня. — Последняя ночь с Ливингстоном.— Его журнал запечатывается. — Наш окончательный отъезд. — Прощание. — Остановка в Туре. — Письма от доктора. — Прибытие в Кивейег. — Война Вагого отражается везде. — Полный боевой костюм. — Фальшивая тревога. — Начальник Кхонзе сопротивляется нашему проходу. — Приготовление к бою. — Мниамвези схвачен за горло и мир восстановлен. — Прибытие в Каниени. — Посещение султана. — Деревня Маканга.— Внезапный набег вооруженных туземцев. — Сорок копий против сорока ружей. — Пошлина потребована и уплачена. — Рассказ Льюкаля о смерти Фаркугара. — Долина Мукондоква. — Страшное наводнение. — Нападение роя москитов. — Ящик с депешами доктора Ливингстона. — Переправа через реку при Роне. — Прибытие в Зимбамуэни. — Ограда снесена. — Ужасная буря. — Разрушение ста деревень. — Кустарник Мсупва. — Его ужасы. — Обжоги от муравья. — Известие с Занзибара. — Встреча с экспедицией, отправленной для розыскания и подачи помощи Ливингстону.
Теперь Унианиембэ казалось мне земным раем. Ливингстон был счастлив не менее меня; его помещение могло быть названо раем в сравнении с его хижиной в Уджиджи. Наши кладовые были наполнены различными прекрасными вещами, кроме материй, бус, проволок и тысячи и одной из тех потех и сокровищ путешественника, которыми я нагрузил более ста пятидесяти человек в Багамойо. У меня было семьдесят четыре тюка различных вещей, наиболее ценные из которых должны были пойти Ливингстону для обратного пути его к источникам Нила.
Велик был для нас праздник, когда с молотком и клещами в руках я открыл ящик доктора, и мы могли услаждать свои отощавшие желудки различными вкусными блюдами, которые должны были вознаградить его за продолжительный пост на одной дурре и кукурузе, составлявших нашу пищу в пустыне. Я был искренно убежден, что поживя несколько времени на вареной ветчине, бисквитах и желе, я сделаюсь так же непобедим как Геркулес, и что мне нужно будет только взять в руки добрую дубину, чтобы уничтожить могучих вагогцев, если только они вздумают моргнуть не так, как мне хочется.
Первый из открытых нами ящиков содержал три жестянки с бисквитами, шесть жестянок с крошеной ветчиной и маленькие штучки немного более наперстка, которые, будучи открыты, представляли не более как столовую ложку измельченной говядины, сильно приправленной перцем: докторские запасы упали в моем мнении на 500° ниже нуля. Далее принесли пять банок варенья, из коих мы открыли одну — новое разочарованье! глиняные банки весили по фунту, но в каждой было не более чайной ложки варенья. Мы начинали уже думать, что слишком сильно обольщали себя надеждою. Потом принесли три бутылки с пряностями, но что нам было за дело до пряностей? Открыли другой ящик, и из него вывалился жирный толстый кусок голландского сыру, твердого как камень, но хорошо сохранившегося и вкусного, хотя он вреден для печени в Униамвези. После того вынули другой сыр; он был весь съеден — внутри было совершенно пусто. В третьем ящике было только две сахарные головы; в четвертом — свечи; в пятом — бутылки с солеными соусами Гарвея, Уостера и Ридинга и анчоусы, перец и горчица.
Боже мой! Хороша была пища для оживления такого умирающего с голоду человека, как я! В шестом ящике было четыре рубашки, две пары крепких башмаков с несколькими перевязками для них и несколько чулок. Все это так обрадовало доктора, что, надевая их, он воскликнул; «Ричард снова сделался самим собою!» {По-русски мы бы сказали что-то вроде «Узнаю Ричарда!» (Прим. В.И.)} «Кто бы ни был этот человек, он поистине друг», сказал я. «Да это друг мой Уеллер».
