Этот переход совершался по местности более неровной; каравану впервые приходилось пробираться сквозь кустарники, которые особенно неудобны были для нашей повозки. Заметив в некоторых местах известняковые наслоения, мы вообразили, что приближаемся к здоровой гористой местности; наше предположение подкреплялось еще и тем, что на севере и северо-западе возвышался пурпуровый конус Удоэ и вершина Дилима-Пика, лежащая приблизительно на высоте 1,500 фут над уровнем моря. Вскоре однако мы спустились в котловидную долину, поросшую высокими хлебными растениями; дорога слегка отклонилась от северо-запада к западу и пред нами открылась слегка волнистая местность.
В одном из углублении этой продолговатой холмистой страны лежит деревня Кингуру, с гнездящимися в ней горячкой и лихорадками. Может быть, нависшие дождевые тучи и густые леса покрывавшие кряжи, немало способствовали особенно унылому виду местности, но во всяком случае, мое первое впечатление, которое произвела на меня эта мрачная впадина, оттененная темными лесами, с глубокими рытвинами стоячей воды, было далеко не приятное.
Во все время, пока мы устраивали наш лагерь и ставили палатки, на нас ливмя лил бешенный предвестник наступавшего сезона мазики; его ручьи были вполне достаточны, чтобы охладить мой пыл и мою только что возродившуюся любовь к востоку Африки. Однако, несмотря на дождь, мы не переставали работать, окончили лагерь и, бережно укрыв наши вещи от дождя и воров, стали хладнокровно смотреть на упорные капли дождя, разбивавшие глину и грунт; вскоре вокруг нашего лагеря образовались целые озера и реки.
К ночи, сделавшись в высшей степени неприятным, дождь наконец перестал, и туземцы двинулись из деревень в наш лагерь с своими продуктами. Первым из них, как бы по долгу службы, приближался деревенский султан — владыка, начальник, или голова. Он преподнес мне, с отеческой улыбкой, три меры матама и полмеры рису. Мутные глаза и наморщенный лоб его улыбающагося лица, явно указывали мне на его продажную и хитрую душу. Надев на себя маску этого лукавого старшины, я сказал: «начальник Кингуру назвал меня богатым султаном. Если я богатый султан, то почему же начальник не пришел ко мне с богатыми дарами, на которые я должен бы был отвечать тем же»? Он взглянул на меня искоса и отвечал: «Кингуру беден, в деревне немного матама». Если это действительно так, ответил я, то он получит за него пол чукка или ярд сукна, которое как раз будет равноценно его подарку, если он желает свою маленькую корзину называть подарком, то почему и мне в свою очередь не назвать тем же самым мой ярд сукна. Таким рассуждением он, видимо, остался доволен.
1-ое апреля. Сегодня экспедиция понесла потерю; она лишилась серой арабской лошади, подаренной Сеидом Бургашем, султаном Занзибара. Еще в предыдущую ночь я заметил, что лошадь больна. Помня неоднократно высказанное убеждение доктора Кэрка, нынешнего британского консула в Занзибаре, что лошади положительно не переносят центральной Африки и гибнут от цеце, я вскрыл ее, и принялся за исследование, по моему мнению, больного желудка. Вместе с большим количеством непереварившегося матама и травы я нашел в нем до двадцати пяти коротких, толстых, белых глистов, которые подобно пиявкам впивались в стенки желудка, кишки же почти сплошь были наполнены множеством белых длинных глистов. Я вполне убедился, что ни человек, ни животное не могут долго существовать с таким количеством живых существ во внутренних частях организма.
Не желая заражать долину, я приказал зарыть поглубже труп, на расстоянии нескольких ярдов от лагеря. Это незначительное обстоятельство причинило в Кингуру ужасную суматоху: начальник деревни с своими собратьями, начальниками соседних деревень, состоящих числом из двух дюжин скученных хижин, собрал совет, на котором пришли к окончательному убеждению, что поступок вузунгу, похоронившего околелую лошадь «без их соизволения» на их земле, был жестокой, достойной наказания ошибкой, почему и решили взыскать с меня целое доти или два мерикани. Страшно раздраженный таким непростительным промахом. он, Кингуру, решился послать к вузунгу четверых юношей с таким ультиматумом: «если раз лошадь похоронена на моей земле, пусть она лежит там; но вы за это должны заплатить два доти мерикани». Я ответил послам, что поговорить об этом деле я желал бы лично с самим начальником и у меня в палатке, если он пожелает придти. Так как наш лагерь находился от деревни на расстоянии брошенного камня, то не прошло и нескольких минут, как в дверях, в сопровождении чуть не всей деревни, показался хитрый старшина. Для характеристики нравов народа, с которым мне приходилось сталкиваться и иметь торговые сношения в продолжении около года, я приведу происшедший между нами разговор:
Белый человек: Вы великий начальник Кингуру?
Кингуру: Хм-уу. Да.
Белый человек: Великий, великий начальник?
Кингуру: Хм-уу. Да.