Перегрузив кладь и выжав наши промоченные одежды, мы покинули ужасную реку, с ее зловонием и испарением, и пошли по направлению к северу, по дороге, которая вывела нас на гладкую и ровную почву. Обогнув две возвышенности, лежавшие от нас по левую сторону, мы наконец потеряли из виду ненавистную нам долину.
Во время переходов я обыкновенно себя чувствую гораздо спокойнее и веселее, у меня исчезает все раздражение и злоба на отсрочку стоянки, сократить которую бывает, конечно, не в наших силах. Опасения и страх неизвестности, не раз посещавшие меня, конечно, вскоре уничтожились при виде открывшейся перед нами панорамы, которая была много привлекательнее необыкновенно плодородной долины Зимбамуэни. Мы увидели перед собою целый ряд прогалин, разделявших группами разбросанные леса молодых деревьев, окаймленных вдалеке одинокими скалами и разбросанными там и сям горами. За этими невысокими возвышениями мы снова видели голубые горы Узагары, ограничивающие горизонт с запада и севера.
У подножия продолговатого откоса, обильно орошенного горными потоками и пенящимися ключами, мы нашли удобное камби, т.е. лагерь с хорошо построенными хижинами, называемое туземцами Симба. Оно находилось на расстоянии двух часов или пяти миль к северо-западу от Унгеренгери. Каменистая почва состоит главным образом из обломков кварца, постоянно наносимого потоками. Неподалеку от этого места росли бамбуки, самый толстый из которых был двух с половиною дюймов в диаметре; «миомбо», очень стройное дерево, с таким же белым стволом как у ясеня; «имбит», с большими, сочными листьями, сходными с листьями «мтамба», перистое дерево сикоморы; «угаца» или тамариск, и «мгунгу», дерево, состоящее из многих широких ветвей с небольшими скученными листьями, и шелково-бумажное дерево.
В виду Симбо-Ками нет ни деревни, ни поселений; все, какие есть, гнездятся в расселинах гор и заселены вазегуггами, склонными к грабежу и убийствам.
24-го утром, перед самым выходом из Симбо, с нами приключилась история, которая причинила мне беспокойство на несколько дней. Бундер-Салам, туземец Малабара, исполнявший у меня обязанность повара, был в пятый раз пойман в похищении моего кушанья. Его собрат и задушевный приятель Абдул-Кадер, подповар и портной, и мальчик араб Селим донесли и показали на него; приняв во внимание четыре безнаказанные попытки, на этот раз приказано было дать виновному двенадцать ударов плетью. Удары даны были по одежде и потому не были очень сильны, и как раз соответствовали его проступку; более строгим наказанием было приказание оставить вместе с ослом и пожитками наш лагерь, с объявлением, что я не в состоянии более терпеть такого неисправимого вора. Я никак не рассчитывал, чтобы он действительно исполнил мое приказание и отдал бы себя в руки первому попавшемуся жадному мгензи; я рассчитывал на эту угрозу только как на средство, которое поможет отучить его от этих дурных наклонностей. Но повар принял это совершенно серьезно и, освободившись, бежал из лагеря в горы, оставив осла, шляпу и все свои пожитки. Бомбай и Абдул-Кадер тщетно звали его, надрывая себе легкие. Бундер-Салам не вернулся; в виду возможности его возвращения, мы перед выходом в поход привязали к дереву его осла вместе с вещами.
Длинная, широкая долина, видневшаяся еще с возвышенностей, разделявшая Унгеренгери от Симбо, лежала теперь перед нами. Как мы увидим сейчас, она оставила по себе самое тягостное впечатление. Начиная у Симбо, она оканчивалась в Регеннеко, у подножия гор Узагары, на расстоянии шести переходов. В начале сильно волнистая, она покрыта была молодыми лесами бамбука, росшего преимущественно по берегам источников, веерообразными невысокими пальмами и мгунгу. Эти холмы, несколько далее, прорезывались рытвинами, наполненными водою, которая утучняла росший по бокам тростник, а с этого места расстилались уже обширные степи, покрытые высокою травою, монотонный вид которых приятно разнообразился там и сям одиноко стоящими деревьями. В этой обширной дикой степи мы встретили всего лишь одну деревню Вавечугга. Дичь из лесов, изобилущих ею, олени, антилопы, зебры, прилетали и прибегали за кормом в открытые степи. Ночью раздавались чудовищные стоны гиены, которая рыскала за добычей, налпадая на сонных животных и людей.
Липкая грязь саванн делала путешествие крайне трудным; прилипая к ногам, она была невыносима как для людей, так и для животных. Десятимильный переход потребовал у нас десяти часов времени; это обстоятельство принудило нас раскинуть в этой глуши лагерь и построить новое комби; нашему примеру последовало потом до полудюжины других караванов.
Было уже около полуночи, когда прибыла повозка, вместе с тремя или четырьмя измученными пагасисами и Бомбаем, с печальным известием о том, что он, бросив на землю свою ношу, состоявшую из палатки, большого американского топора, его двух форменных курток, рубах, бус и холста, пороха, пистолета и его топора, отправился вытаскивать завязнувшую в топи повозку; возвратившись к тому месту, где были оставлены вещи, он их уже не нашел; он полагал, что все это похищено каким-нибудь вагенви, которые имели обыкновение украдкою следовать за караванами. Это печальное повествование, рассказаянное среди мрака ночи, было принято мною довольно неблагосклонно; весь поток моей ругани провинившийся капрал выслушал совершенно безмолвно. Страшно взбешенный, я перечислил все его проделки: пропажу козла в Мугалехе, недосмотр за Бамизи и побег его в Имбики с ценными вещами, его нередко замеченное непростительное нерадение по отношению к ослам, которые по его милости зачастую на ночь оставались без воды — по утрам, в дни походов, вместо того, чтобы вставать раньше и к 6-ти часам оседлать ослов, он не изволил просыпаться раньше 7-ми; его, наконец, привычку нежиться у огня, его апатию и бездействие; теперь среди разгара сезона мазика, он потерял палатку или тэнт, и непокрытые холсты вследствие этого погниют и потеряют всякую цену; он потерял мой топор, который в Уджиджи мне необходим будет при постройке бота, пистолет и сечку, {«hatchet» — в данном случае вряд ли означает «широкий полукруглый нож на отвесной ручке для рубки овощей, грибов и т. п.». Почти наверняка это просто топорик. (Прим. В.И.)} и полную пороховницу самого лучшего качества пороха, и в заключение всего явился в лагерь без повара, зная очень хорошо, что у меня никогда и в мыслях не было выгнать бедного человека на верную смерть. Рассмотрев все его проступки, которые ясно говорили за его неспособность быть капитаном, я сменил его с этой должности, определив на нее Мабрука-Буртона. У Уледи (слуги Гранта), носившего звание второго капитана, в наказание за следование примеру Бомбая, было отнято право давать приказания солдатам; напротив того, он сам теперь должен был подчиняться всем распоряжениям Мабруки, который вполне стоит дюжину Бомбаев, и не менее двух дюжин Уледи. Виновный был отпущен с приказанием с рассветом отправиться за поисками тэнта, топора, пороха и сечки.
На следующий день караван, сильно утомленный предшествующим днем, принужден был остаться на месте. Бомбай поспешно отправился за потерянными вещами; Кингару, Мабруки Большой и Мабруки Малый отправились вплоть до Зимбамуэни за пропавшим поваром; по возвращении с ним им поручено было также принести оттуда зерна количеством на три доти, запас необходимый нам, окруженным степью.
Прошло трое суток, а мы все еще стояли лагерем, ожидая, насколько хватало нашего терпенья, возвращения посланных солдат за безумным индусом. Съестные припасы, между тем, доставались. с трудом: птицы были так дики, что охота за ними была почти невозможна. В два дня было набито дичью всего две сумки наполненные тетеревами, перепелками и голубями. Бомбай вернулся с безуспешных поисков потерянных вещей и был принят очень немилостиво.