В одной из многочисленных деревушек, расположенных на скатах Мпуапуы я оставил Фаркугара, пока он выздоровеет и будет в состоянии снова присоединиться в Унианиембэ.
Съестные припасы находились в изобилии и были столь разнообразны, что могли удовлетворить самому прихотливому вкусу; сверх. того они продавались так дешево, как мы давно не встречали. Леуколь, старшина деревни, попечениям которого я поручил Фаркугара, маленький старичек с кроткими глазами и чрезвычайно приятным лицом, выговорил, чтобы я оставил одного из своих людей прислуживать ему и служить ему переводчиком. Я думал уже об этом новом неудобстве, но надеялся что Леуколь за некоторую прибавку согласится взять прислуживание на себя. Однако промежутка времени, протекшего между приездом Фаркугара и прибытием нашего каравана было совершенно достаточно, чтобы показать старшине полную невозможность удовлетворить требованиям такого человека как Фаркугар. Он продолжал из-за всякого пустяка звать кого-нибудь по-английски, а не на языке туземцев; когда же его не понимали, то он сперва жестоко бранился на родном английском языке, и потом, видя бесплодность своей брани, впадал в свирепое и упорнjе молчание. Ни за какие деньги Леуколь не соглашался взять за себя попечение о Фаркугаре без переводчика. Сожаление о том, что я взял в экспедицию такого человека как Фаркугар, нисколько не помогало делу: он, больной, находился во внутренности Африки; я обязан был позаботиться, чтобы он не был покинут. Поэтому я стал советоваться с Бомбаем, кого можно, с наименьшим неудобством для нас, оставить при Фаркугаре. К удивлению моему Бомбай сказал:
— О, господин, разве затем вы завели нас в Африку, чтобы бросить таким образом? Мы договаривались ехать с вами до Уджиджи, Укереве или Каира, а не оставаться на дороге. Если вы прикажете одному из солдат остаться, то он будет повиноваться; но как только вы уйдете, он убежит. Нет, нет, господин, так нельзя!
Несмотря на уверение Бомбая, не представлявшем ничего неправдоподобного, я переспросил каждого человека отдельно, не желает ли он остаться, чтобы ухаживать за белым.
Все они отвечали решительным отказом, мотивируя его дурным обращением Фаркугара с тремя солдатами, сопровождавшими его караван от Багамойо. Они боялись его потому, что он проклинал их при всяком случае, и Улименго представлял его так верно, что невозможно было без хохота смотреть на него. Но так как больной никак не мог обойтись без ухода за ним, то я принужден был употребить в дело свою власть, и Дхаво, несмотря на его протесты и мольбы, был назначен переводчиком, так как он один, кроме Бомбая и Селима, моего арабского переводчика, говорил немного по-английски, Леуколь успокоился. Шестимесячный запас белых бус, мериканийские и каникийские сукна и два куска тонкого сукна, предназначенние в подарок Леуколю по выздоровлении Фаркугара, были отобраны для Фаркугара Бомбаем, а также винтовка Старра, 800 пачек патронов, несколько горшков и 3 ф. чаю.
Абдул бен-Назиб, стоявший здесь лагерем с пятьюстами носильщиков и многочисленной свитой арабов и васавагили, суетившейся вокруг него, обошелся с мною точно так, как Гамед бен Сулейман обошелся с Спиком близ Какге. Он (высокий и, по-видимому, раздражительный мужчина лет пятидесяти или около того) пришел ко мне в сопровождении своей свиты и спросил, не желаю ли я купить у него ослов. Так как все мои животные были или больны, или умирали, то я поспешил отвечать утвердительно, на что он любезно сказал, что продаст мне столько, сколько я пожелаю, и что в уплату я могу дать ему вексель на Занзибар. Я счел его весьма важным и любезным человеком, вполне оправдывавшим похвалы, расточаемые ему Буртоном в его «Озерной области Центральной Африки», и потому обращался с ним со всем уважением, подобающим такому важному и прекрасному человеку. Но на следующее утро Абдул бен-Назиб, со всеми своими носильщиками, со всею свитою и со всеми до одного ослами, ушел к Багамойо, даже не попрощавшись, со мною.
Обыкновенно от 10 до 30 носильщиков ждут здесь караванов. По прибытии в Унианиембэ мне посчастливилось найти 12 человек, которые все без исключения охотно согласились идти до Уджиджи. Зная, что впереди предстоят тяжелые переходы по Маренджа Мкали, я чрезвычайно обрадовался этому случаю, разрешавшему все предвиденные мною затруднения; у нас оставалось всего 10 ослов, из коих четыре были до такой степени истомлены, что вовсе не годились для перевозки вьюков.
Мпуапуа, именуемая так арабами, коверкающими почти все туземные слова, называется Мбвамбою у жителей Узагары. Это — горная цепь, поднимающаяся более чем на 6,000 ф. над поверхностью моря и примыкающая, с севера — к обширной равнине, начинающейся от озера Угомбо, а с востока — к той части равнины, называемой Маренджа Мкали, которая тянется от берегов Угомбы. Насупротив Мпуапуы, в расстоянии около 30 миль поднимается Анакский пик гор Рубего с несколькими другими величественными вершинами, образующими длинные отвесные хребты, поднимающиеся на равнины Угомбо и Маренджа Мкали с такою правильностью, как будто они вышли из под резца каменотесов и скульпторов.
При виде всех зеленых скатов Мпуапуаских гор, оттесненых в некоторых местах густыми лиственными лесами, при виде многочисленных светлых ручейков, питающих, кроме густых рощ гуммиевых деревьев и кустарников, также и гигантские смоковницы и мимозы с зонтикообразными верхушками, рисуя в воображении прелестные виды, которые должны открываться взору позади этого конуса, я готов был пренебречь всеми трудностями восхождения на вершину горы. И действительно, я не обманулся: одним взглядом охватывались сотни квадратных миль равнин и гор, от пика Угомбо до отдаленного Угого, и от Рубего и Угого до темных и пурпуровых лугов дикой и неприступной Вагумбцы. Долина Угомбо и прилегающая к ней Маренджа Мкали, казавшиеся горизонтальными как морская гладь, были испещрены то там, то сям небрежно рассыпанными природою холмами, походившими на острова среди темного и зеленого моря.
Но самые красивые виды открывались с северной стороны, по направлению к плотной группе гор, подпирающих цепь спереди и обращенных к Рубего. Это — родина ветров, которые, возникнув здесь, спускаются вдоль крутых обрывов и отдельных пиков западной стороны, и, усилившись при пробегании через лугообразную Маренджа Мкали, несутся в виде бурь и ураганов по Угого и Униамвези. Это также родина росы, где берут свое начало светлые ключи, оживляющие своим журчанием тенистые долины внизу и оплодотворяющие многолюдную Мпуапуаскую область. Чувствуешь себя лучше, сильнее на этих высотах, купаясь в свежем ветерке, впивая в себя чистый воздух и наслаждаясь прелестными и разнообразными видами. Повсюду взору открывается или гладкое плато, покрытое яркой зеленью, или куполообразные вершины и горные долины с уголками, могущими прельстить даже отшельника, или глубокие и страшные овраги, в которых царит вечный полумрак, или крутые и пересеченные обрывы с покрывающими их громадными валунани, изборожденными фантастическими узорами, или, наконец, местности, соединяющие в себе все, что есть дикого и все, что есть поэтического в природе.