Мгновенно всякий шум прекратился, и вся масса плотнее придвинулась к зданию суда с поднятыми вверх лицами.
В зале судебный пристав возвещал о начале последней сцены бесстыдного фарса. Суд шел для объявления приговора.
Публика встала, как один человек, и ждала притаив дыхание. Казалось, можно было слышать усиленное биение этих многочисленных сердец, замиравших одни - от страха за судьбу дорогих людей, другие - от потрясающего драматизма минуты.
За длинным зеленым столом, освещенным шестью погребальными свечами, один за другим появились шесть членов суда. Их вид далеко не соответствовал понятию о неподкупных служителях Фемиды. Смущенные, тревожные лица говорили, скорее, о только что сознательно совершенной гадости, чем о выполнении сурового долга. Из двух стоявших лицом к лицу групп - судей и подсудимых - в последней было несомненно гораздо больше и спокойствия и достоинства. Они тоже встали одновременно с публикой и стояли теперь на виду у всех. Но в первую минуту очень немногие взглянули на них. Все глаза были прикованы к председателю, который с бумагой в руках готовился произнести роковые слова.
Усиленно громким голосом он начал читать какое-то вступление, казавшееся бесконечным. Но вот публика вздрогнула, точно по ней пробежала электрическая искра: произнесено первое имя - Бориса. За ним следует долгое, долгое бормотание, в которое никто не вслушивается, - это перечисляются его преступления Затем краткая пауза и приговор - смерть! Хотя никто и не ожидал пощады для Бориса, тем не менее слова "смертная казнь" упали на натянутые нервы как удар молота. Вторым следовало имя Василия. Бормотание было менее утомительно, так как было короче, и опять удар молота - смерть! Нервы дрогнули, но выдержали. Очередь за Зиной, судьба которой возбуждала все больше споров и сомнений. Молчание стало, казалось, еще глубже. "Жизнь или смерть? Жизнь или смерть?" - спрашивал себя внутренне каждый во время долгого бормотания председателя. Преступления нагромождались на преступления. Грозный молот поднимался все выше и выше, затем мгновенный перерыв, и он с грохотом падает вниз - смерть! Протяжный вздох, похожий на стон, пронесся по зале. Все, даже самые предубежденные, с симпатией и смущением обратили взоры на эту молодую благородную женщину, так спокойно и скромно стоявшую впереди своих товарищей. Приговор потряс всех, но напряженность ожидания ослабела - самое худшее уже миновало. Трое остальных подсудимых были так мало скомпрометированы или, вернее, были так невинны, что их могли приговорить разве что к пустякам.
Бормотание, следовавшее за именем Бочарова, четвертого по списку, еще более успокаивало и убаюкивало всякие опасения публики. Это были не преступления, а какие-то вздорные мелочи. Многие вовсе перестали слушать, как вдруг голос председателя как-то подозрительно дрогнул; последовала короткая пауза, и среди всеобщего оцепенения раздался приговор - смерть!
Изумленное "ах!" вырвалось из всех грудей. Соседи обменивались взглядами, спрашивали глазами, не ослышались ли они.
- Премного благодарен, господа судьи! - звонко раздался по зале насмешливый голос осужденного.
Нет, они не ослышались. Но как же это? За что? Напряженное желание знать, что будет дальше, сдержало негодование публики.
Председатель не осмелился призвать осужденного к порядку: он притворился, будто не слыхал его восклицания, и поспешил перейти к следующему имени. Очередь была за старшей Дудоровой. На этот раз публика следила с напряженным вниманием за всеми пространными изворотами и хитросплетениями при перечислении преступлений. Чтению, казалось, не будет конца. Дело опять шло о сущем вздоре. Не может быть, чтоб за это - смертная казнь! Но публика была теперь настороже. Она слышала то же предательское многословие, ту же запутанность и неясность мотивировки, как и в предыдущем приговоре. Некоторые фразы звучали очень скверно. Сомнение перемежается с надеждой, раздражая нервы до последней степени. Молот висит в воздухе, поднимаясь, опускаясь и снова поднимаясь. Он упал наконец - смерть!