Он отворил большим ключом тяжелую кованую дверь и толкнул его в какую-то темную смрадную нору. Дверь захлопнулась. Щелкнул железный засов, и Лукьян очутился в совершенной темноте. Он ощупал стены, холодные, покрытые какой-то мягкой слизью. Пол был скользкий от нечистот. Воздух был до того удушлив и пропитан зловонием, что с непривычки у Лукьяна закружилась голова. Но все это было ничто в сравнении с тем, что он увидел несколько минут спустя. Вверху дверь не совсем плотно прилегала к косяку, и свет узкой полосою просачивался в эту нору. Когда глаз Лукьяна привык к темноте, этого чуть брезжущего света было достаточно Лукьяну, чтобы рассмотреть кусочек потолка и один из задних углов своей страшной клетки. Она буквально кишела насекомыми. То, что он принял за слизь на стенах, были тысячи серых, мягких, отвратительных мокриц, которые покрывали их, точно тисненые обои. Но потолок был еще ужаснее: на нем медленно двигались целые стада клопов, которые налезали друг на друга, цеплялись и висли вниз отвратительными гроздьями, от которых ежеминутно отпадали куски, шлепаясь об пол, и могли упасть ему на голову, в лицо, за шею. Лукьян весь задрожал: он не мог выносить насекомых, а тут он отдавался им живьем на съедение, точно был завязан с головою в мешок, ими наполненный. Почуяв добычу, вся эта голодная гадость зашевелилась. Что-то уже поползло по его телу, облепляло и грызло его. Не помня себя, Лукьян бросился к двери и стал колотить ее кулаками, требуя смотрителя.
Гробовое молчание было ему ответом.
Утомившись от бесплодных усилий, Лукьян вздумал присесть на пол, выбрав чистое место. Но новые фаланги паразитов ринулись на него снизу. Он вскочил и, надвинув шапку на уши, чтобы предохранить по возможности голову, принялся ходить взад и вперед: это было единственное средство сколько-нибудь защищаться от его жадных врагов.
В полдень Арефьев принес ему кружку воды и кусок черного хлеба – карцерную пищу на целый день.
– Ну что, хороша квартира? – сказал он, оскаливая зубы.
Лукьян молчал.
– Хочешь переведу в другую? Только теперь уж шалишь: меньше красненькой и не подступайся.
Лукьян молчал. Если б предложение откупиться от страдания за веру было сделано час тому назад, в первую минуту нервного отвращения, он по телесной слабости, быть может, согласился бы. Но эта ужасная минута прошла, нервы притупились, и у него хватило силы устоять против искушения.
– Дашь? Говори, – сказал Арефьев, смягчаясь.
– Не дам, – сказал Лукьян. – Крест посылается от Бога человекам во спасение. Грех откупаться от него.