– Вишь ты какой! – сказал Арефьев тоном, можно сказать, приятного удивления. – Ну ладно же, посмотрим, что дальше запоешь.
Он сунул арестанту его скудную пищу и запер его снова.
Лукьян не мог есть. Он поставил у двери кувшин с водой, прикрыв его хлебом, и снова принялся ходить взад и вперед по своей клетке.
Часа через два голод стал мучить его. Он нагнулся и протянул руку к хлебу: пальцы его раздавили что-то мягкое и скользкое. Он с отвращением бросил кусок на землю: серые мокрицы успели облепить его сплошной массой. Весь этот день он остался голодным.
С наступлением сумерек в клетке наступила абсолютная темнота: держа руку перед глазами, Лукьян не мог разглядеть собственных пальцев. Ему пришлось ходить, вытянув вперед руку, чтобы не удариться невзначай о стену. Но потом он приспособился, так что мог ходить свободно в темноте, поворачиваясь машинально у самой стены. Пробили вечернюю зорю: Лукьян все ходил. В тюрьме зажглись огни. Вступил ночной караул, а Лукьян все ходил взад и вперед по своей отвратительной клетке, голодный, усталый, еле передвигая ноги, пока, наконец, не будучи дальше в состоянии бороться со сном, он не сел у двери и не заснул как убитый.
На другое утро его посетил смотритель.
Лукьян указал ему на стены и на пол. Тот пожал плечами.
– Тебя приказано в карцере держать, а карцер – не баня.
В виде снисхождения он приказал поставить ему парашку и велел подавать ему воду в кувшине с крышкой.
Прошло три ужасных дня. Лукьян осунулся и ослабел. Он шатался на ногах, точно после трудной болезни. Но он немного привык к своему отвратительному помещению. Гады, населявшие его нору, уже не мучили его, как вначале. Он мог подолгу сидеть у двери или у стены, в промежутках между бесконечным хождением взад и вперед. Его ни разу не выводили на свежий воздух. Только раз в день отворялась дверь его клетки, и Арефьев вносил ему его дневное пропитание. Первые дни Лукьян съедал с жадностью хлеб и ставил воду в угол, выпивая ее по порциям. Но после первых трех дней даже аппетит стал у него пропадать в этой удушливой норе. Он медленно умирал.