В конце недели его позвали вторично к допросу.
Глава XIV
На этот раз Паисий был один, и допрос продолжался недолго. Лукьяна привел Арефьев одного. Степана оставили в его клетке: с ним Паисий не находил нужным беседовать.
Лукьян был неузнаваем, так он побледнел и исхудал за неделю своего ужасного заключения. Паисий устремил на него долгий, внимательный взгляд, каким обмениваются противники, готовящиеся вступить в бой. Враг его был достаточно ослаблен: так по крайней мере ему казалось.
– Ну что, надумался? – кинул он ему предварительный вопрос.
Лукьян не сразу ответил. Ему хотелось затянуть допрос, чтобы только пробыть подольше в этой большой, просторной комнате и подышать свежим воздухом.
Паисий не торопил его ответом, полагая, что тот раздумывает и колеблется.
– Церковь принимает и позднее раскаяние, – мягко начал он, – и радуется одному раскаявшемуся грешнику больше, чем верности сотни своих сынов. Как разумная мать наказует своих непокорных детей для их же блага, так и она; дети, войдя в разум, ее же за это благодарят. К тебе применены были меры строгости по моему приказу. Я скорбел, тебя любя, потому в нужде человек смиряется духом перед Богом и перед людьми, которые от Бога поставлены ему в наставники и начальники.
Паисий несколько времени говорил в том же елейном тоне, но, не получая никакого поощрения со стороны своего слушателя ни словом, ни выражением лица, он вдруг оборвал свою речь и сказал грубым, вовсе не пастырским тоном:
– Чего же ты молчишь, как колода? Язык у тебя отняло, что ли?