– Ничего, ваше благородие, – ответил Арефьев, вытягивая руки по швам. – Буянил он третьего дни, драться начал. Так мы его немножко тронули. Теперь отлеживается.
– Знаю я, как ты людей трогаешь, мерзавец, – сказал смотритель. – Где он у тебя, покажи.
Арефьев повел смотрителя к Лукьяновой двери и отворил камеру.
Смотритель не обратил внимания ни на зловоние, ни на отвратительную грязь клетки: это было в порядке вещей. Открыв широко дверь, чтобы осветить лучше камеру, он стал осматривать арестанта. На голове видна была запекшаяся кровь, лицо было покрыто синяками от жестоких побоев. Одна нога лежала в исковерканном, неестественном положении.
– Ишь как отделал… Опять под уголовщину подведешь, собака! – крикнул он, наградив своего верного слугу здоровой зуботычиной.
Арефьев встряхнул головою, не смея защищаться.
– Сам драться полез, ваше благородие, – оправдывался он.
– А ногу-то, ногу зачем ему исковеркал, мерзавец? – наступал на него смотритель.
– Нечаянно дверью защемило, ваше благородие,- сказал Арефьев, отстраняясь от нового удара.
– Чего ж ты фельдшера не позвал, скотина?