– Что, пальчики прищемило? Сам виноват, что не подобрал, – сказал он рассудительно и прибавил в виде утешения: – Ничего, до свадьбы заживет. "Такому старику следует, впрочем, сказать: не до свадьбы, а до могилы", – заметил он про себя, на этот раз совершенно основательно.
От страшной боли Лукьян долго не мог прийти в себя. Нога его горела, точно в огне, и ныла, как тысяча больных зубов. Ступня его была раздроблена ударом тяжелой двери, несмотря на толстые сапоги. Крови не было видно. Но вся ступня страшно распухла от внутреннего излияния, и сжимаемая сапогом нога ныла и болела до одурения.
Прислонившись спиной к стене, Лукьян начал тихо стонать. Арефьев слышал эти стоны, но не обратил на них внимания: после хорошей встрепки арестанту полагается стонать.
В полдень он занес ему его дневную порцию: кусок хлеба и кружку воды, и поставил с ним рядом.
Закрыв наполовину глаза, Лукьян продолжал стонать.
– Что, восчувствовал? – сказал Арефьев. – Будешь знать вперед, как у меня буянить.
Лукьян не пошевельнулся и не дотронулся весь день до хлеба, предоставив его на съедение своим отвратительным сотоварищам по заключению.
К ночи его ноге как будто полегчало. Боль унялась, точно ступня задеревенела или замерзла. Голень, правда, начала теперь ныть и гореть, но не так сильно, как прежде ступня. Лукьян мог даже забыться под утро полудремотою. Сон освежил его, и на другой день он мог съесть часть своего хлеба. Но к вечеру ему опять стало хуже, а за ночь он расхворался совсем. Его бросало то в жар, то в озноб, голова была как в чаду. На язык подвертывались бессмысленные слова. У него начиналась горячка.
Когда на следующий день Арефьев принес ему обед, то он застал его в бреду, с воспаленным лицом и дикими глазами. Горячка была в самом разгаре. Арефьев испугался: ему грозила новая "история", между тем как старая была еще свежа в памяти. Он запер клетку и, сдав ключи подручному, собрался идти к острожному фельдшеру, тихонько позвать его к больному, которого он решил перенести в лучшую клетку, чтобы он как-нибудь не окочурился у него на руках, как Денисов. Но в это время в коридор вошел сам смотритель и сурово крикнул ему:
– Что ты со штундистом наделал, мерзавец?