– Так нам Христос велел, брат, – сказал Степан. – Да только тут какая же моя заслуга! Я же тебя про Лукьяна выспросил, и потом мне же тебя выдать?
– Нет, не говори. Другой бы выдал. Со зла бы выдал. А иной так и того хуже: ты ему делаешь как лучше, а он возьмет да ни с того ни с сего такую тебе какую ни на есть пакость выкинет, что только плюнешь и руками разведешь. Нет, не говори, подлец теперь народ стал.
Он долго продолжал по-стариковски причитать на эту тему.
Когда он замолчал, Степан стал говорить, что в мире столько зла оттого, что люди Бога забыли. Христово слово читают и именем его зовутся, а сердцем далеки от него. Он говорил долго, вполголоса, чтобы их не услышали и не помешали их разговору. Говорил он вразумительно и задушевно. Пафнутьич слушал, не спуская с него глаз. Но по лицу его было видно, что он ничего не понимает. Непривычная к мысли голова работала туго, и все эти горячие речи вызывали в нем только недоумение. Одно он понимал, что с ним говорят, как с братом, а не как с тюремщиком и никому не нужным стариком, и это трогало его и привязывало его к молодому проповеднику.
– А насчет, что тебя приказано месяц морить голодом, – вставил он, воспользовавшись первой паузой, которую Степан сделал, прежде чем приступить к объяснению какого-то интересного пункта веры, – насчет этого ты, брат, не сумлевайся. Я тебе тихонько из своего носить буду. И коли ежели тебе на волю кому весточку подать нужно: жене, матери али полюбовнице, что ли, – ты только слово скажи, либо записку дай. Мигом снесу и денег не возьму ни копейки.
– Спасибо,тебе на добром слове, – сказал Степан с чувством. – Нет у меня ни жены, ни полюбовницы, а семье моей не хочу я открываться до поры до времени… А весточку мне есть кому послать, коли есть у тебя парнишка такой, чтоб доставить.
– Есть, как же, – отвечал Пафнутьич. – Со мной живет племянник-сирота, покойной сестры моей сын, Митюшкой прозывается. Он у нее от первого мужа, потому она, Матреша, – сестра, значит, – за двумя мужьями была. Первый-то…
– Так вот, – перебил его Степан, ты и пошли этого самого Митюшку к нашим в Маковеевку. Это лукьяновская деревня так зовется. Это в тридцати верстах отсюда, недалеко от Книшей, по 3-скому тракту. Пусть твой Митюшка спросит там Павла и скажет ему, какая с Лукьяном беда приключилась, и пусть они пришлют кого-нибудь из братьи присмотреть за Лукьяном. В больнице, сам знаешь, какой призор.
– Известно, – согласился Пафнутьич. – Завтра же Митюшку пошлю.
На другой день ранним утром Митюшка – белобрысый паренек лет пятнадцати, в веснушках и вихрах – быстро шагал с маленькой котомкой на палке по большой 3-ской дороге.