– Не тебе? Так чего ты мешаешься? Тебе что за дело? Что ты тут за ревизор выискался? И откуда ты узнал, что с этим Лукьяном сделали, раз я ничего не знаю?
– Уж вы извольте сходить и посмотреть сами, ваше благородие, тогда и судите, правду ли я сказал, или нет, – сказал Степан.
Смотритель велел посадить Степана на хлеб и на воду за буйство и дерзость. Однако послушался его совета и пошел узнать, в чем дело: привычки Арефьева были ему очень хорошо известны, и историю нужно было потушить в самом начале.
В тот же вечер Пафнутьич с виноватым видом подходил к оконцу Степановой двери.
– Васильич, а Васильич! – начал он заискивающим тоном.
Он чувствовал некоторые угрызения совести и был благодарен своему арестанту за то, что тот его покрыл, не сказавши смотрителю, через кого он узнал о расправе с Лукьяном.
– Чего? – раздался из глубины спокойный голос Степана.
– Ты, Васильич, на меня не гневайся за утрешнее, – сказал он, – насчет, значит, веревки али колотушек там… Сам знаешь, служба.
– Бог тебя простит, Пафнутьич, – сказал Степан, – я на тебя не гневаюсь. Христос терпел, и мы все терпеть должны.
– Очень уж ты меня ублаготворил сегодня, Васильич, – продолжал старик. – Мне бы уж как досталось, коли б ты сказал, что это я тебе про Лукьяна-то рассказал. Как спросил это он тебя – у меня аж душа в пятки ушла. Пропал, думаю. А ты, спасибо тебе, молчок. За мое зло мне же добром отплатил.