Он зачитывался им и знал его на память. Оно было его любимое.
– Ну так могу вам сказать, – продолжал Валериан, – что ученые люди теперь признают его неподлинным от начала до конца – не Иоанновым, значит.
– Как не Иоанновым? – вскричал Павел. – Чье же оно? Матвеево, что ли?
– Чье оно – неизвестно, – отвечал Валериан. – Но несомненно, что, оно составлено чуть ли не лет сто после смерти апостола и что он так же мало прикосновенен к его Писанию, как и мы с вами. Хотите, объясню почему.
– Не нужно, – сказал Павел таким тоном, что Валериан пожалел, что зашел сразу так далеко.
Он захотел загладить свою ошибку и, бросив богословие, – то, что он называл поповщиной, – заговорил о той общественной стороне евангельского учения, на которой они сходились с Павлом.
Но Павел его уже не слушал. Понемногу в нем поднималось против спутника чувство злобы, переходившее в глухую жгучую ненависть. Валериановы доводы не произвели на него никакого впечатления; так по крайней мере он думал в эту минуту. Но ему неприятно было их слушать, еще неприятнее не знать, что на них возразить.
И злоба закипала у него, и Валериан представлялся ему человеком, который для своей забавы издевается над самыми святыми вещами, злоупотребляя дарами духа – умом и наукою, – грех, который, по Писанию, не простится ни в сей век, ни в будущий.
Павел угрюмо молчал или отвечал сухо, односложно.
Валериан вскоре заметил резкую перемену в своем спутнике, и ему стало досадно на себя, зачем он так с ним увлекся, зачем причислил его только что к породе апостолов.