Она поняла его, но только совершенно по-своему.
– Бедненький! – сказала она. – Только чего тебе сохнуть? Я тебя теперь еще больше люблю!
Она неожиданно обвила его шею руками, и он почувствовал на своей щеке ее горячее дыхание.
Для нее не существовало самого понятия о чем-нибудь вроде сомнений и охлаждений в вере вообще. Слова Павла она поняла как подтверждение слухов, что он охладел к штунде.
– Я сегодня во всем отцу призналась, – продолжала Галя шепотом, – что люблю тебя, что без тебя мне жизнь не в жизнь, что хоть камень на шею, хоть за Панаса – все одно. Он ругался, чуть не побил, а потом ему жалко меня стало. Теперь я ему скажу… А то ты лучше сам к нему зайди. Он добрый, даром что на вид такой сердитый.
Павел не прерывал ее. Ему невыразимо сладки были эти ласки и эта нежность.
– Ясонька моя, так ты меня еще любишь? Я думал, что уж все меня забыли. Не цураешься?
– Чего пытаешь, дурень? – проговорила Галя, нежно прижимаясь к нему.
– Так бросим мы все и поедем в чужедальнюю сторонку, где нас никто не знает, никто пытать не станет. Повенчаемся с тобой, как нам вздумается, и будем мы жить так, что ангелы на небе на нас любоваться станут.
– Да нам разве и тут худо будет? Отец меня благословит и еще какое приданое даст, – сказала она весело.