– О чем? – проговорил Павел угрюмо. Галя не сразу собралась, как ему ответить.
– Ну что же, скажи, как тебе меня ругают,- проговорил он. – Может, и ты…
– Ах, что ты говоришь! – сказала Галя печально. – За что мне? А сказывали мне, что будто ты от своих отбился, к нашим, значит, переходишь. Я вот и ждала тебя… Думаю, придешь. А ты не приходишь… Вот я и сама… – сказала она с укоризной.
– Вот ты к чему? – сказал Павел. – Нет. Может, я и точно от своего берега отобьюсь. Да к вашему меня не прибьет, нет…
Галя смотрела на него удивленными глазами. Ей хотелось спросить его, зачем же он отбивается от своих зря, раз он не хочет пристать к православию. Но она не спросила. Тонкое чувство любящей женщины говорило ей, что тут должно быть что-то глубокое и печальное, чего она не понимает. Иначе отчего бы он был всегда такой грустный: она видала его изредка на улице.
– Расскажи мне все! – сказала она с молодым порывом, взявши его за руку. – Я, может, пойму. Отчего ты такой грустный ходишь?
– Не поймешь, голубка, – ласково отвечал Павел.
– Пойму! Ну, попробуй, – приставала она.
Они стояли под роскошным ветвистым дубом, который, как сводом, закрывал их своими широкими ветвями. Вечерний ветер играл его темной крепкой зеленью, которая звонко шелестела в ответ на всякое движение воздуха.
– Видишь этот дуб? – сказал Павел. – Что, если бы в одну ночь червь подточил его корень? Дерево осталось бы стоять и зеленеть, и всякий, кто бы смотрел, сказал бы, что оно здоровое. А оно уже умерло, и листья его попадают, и ветви посохнут, и ничем уж его не оживишь. Ну вот это дерево я и есть. Мой корень – вера, а ее подточил червь. Поняла?