Между штундистами прошла весть, что Павел ходил к попу. Иные подозревали, не задумал ли он вернуться к православию. Другие повторяли то же, что отец Василий: что Павел совсем от веры отметается. Стали припоминать, что в городе Павел много путался с молодым барчуком, открытым безбожником, и даже ехал с ним вместе обратно, и решили, что он от него-то и заразился и впал в грех сомнения, который всего труднее извиняется сектантами.
Мало-помалу отношение к Павлу переменилось. Его стали чуждаться не только свои, но и православные. Штундистская община была так возбуждена по поводу его, что и православные, которые обыкновенно ничего не знали об их внутренних делах, стали догадываться, что у них что-то неладно и что Павла его единоверцы почему-то чуждаются. И странно, хотя штундистов в деревне не любили, однако тут православные приняли приговор штундистов на веру и тоже стали сторониться от Павла и в свою очередь сочинять про него всякие небылицы.
Ульяна ревниво прислушивалась ко всем этим толкам и не могла удержаться, чтоб не передавать их Павлу. Она негодовала на людскую глупость и непостоянство и втайне надеялась, что, быть может, раздражение заставит Павла бросить то, что она считала его непонятной "дурью". В последний год, если Лукьяну случалось когда отлучаться, Павел всегда исполнял за него все обязанности старшего брата, и все, мать в особенности, так и смотрели на него, как на его будущего заместителя. А теперь вдруг – на поди! Ни с того ни с сего он отказывается и из первого человека в общине становится последним. Она жестоко мучилась, хотя перед сыном старалась этого не показывать. Но Павел это видел и глухо страдал. С матерью о своих сомнениях он не заговаривал, да и вообще почти ни о чем не говорил. Он весь ушел в себя, в ту внутреннюю борьбу и ломку, из которой он не видел выхода. После жгучей боли и ужаса первых дней на него нашла тупая апатия. Он стал как-то равнодушен ко всему и ко всем. Раз при нем кто-то заговорил о Гале и Панасе: они должны были скоро венчаться, потому что приближался великий пост, когда православных не венчают.
Павел выслушал это известие совершенно безучастно: даже ухом не повел, точно никогда в жизни не думал о Гале. Сердце его застыло и закаменело и, казалось, утратило способность трепетать от радости и сжиматься от горя.
На моленья он продолжал ходить, но сидел в стороне и никакого участия ни в чтении, ни в собеседовании не принимал. Службу обыкновенно вел Кондратий, а когда его не было – кто-нибудь из других старших братьев. Старики, руководители общины, держались тверже толпы. Они помнили Лукьяна и надежды, которые он возлагал на своего молодого ученика, и стояли твердо против враждебного течения. Нужно было дать парню подумать, собраться с духом: лукавый силен и всякие проделывает с человеком вещи. Они-то и удерживали общину от окончательного выбора наследника Лукьяну. Между ними было решено ждать до великого поста.
Раз – дело было в субботу – Павел возвращался с моленья домой. Матери с ним не было. Она перестала ходить в последнее время на собрания, отговариваясь то работой, то нездоровьем.
Подходя к опушке леса, Павел заметил шагах в двадцати от дороги на срубленном пне темную женскую фигуру. Он не узнал Гали и безучастно хотел пройти мимо. Он не узнал ее даже по фигуре и по походке, когда она встала и пошла к нему навстречу.
– Павел, – окликнула она его, – здравствуй! Павел вздрогнул и вскинул на нее удивленными глазами.
– Галя! Ты как здесь?
– Я тебя ждала, – ответила она, потупившись. – На деревне про тебя говорят кто одно, кто другое, так я хотела тебя спросить.