Для Павла наступили самые тяжелые дни. Недоумение, вызванное его отказом, скоро прошло. Начались пересуды и догадки, которые сперва были совершенно фантастические. Одни говорили, что Павел открыл, что он нечаянно совершил преступление и оттого стал такой унылый и отказался от старшинства. Другие утверждали за достоверное, что он зачитался Писанием и, занесшись умом, замышляет основать какую-то новую веру. Потом догадки переменились, и толки стали назойливее, получив некоторое фактическое основание.
Не будучи в состоянии справиться с мучившими его сомнениями, Павел пришел к несчастной мысли обратиться к отцу Василию, как единственному ученому в вере человеку, от которого он надеялся получить разъяснение. Утром, когда он знал, что отец Василий должен быть дома, Павел зашел к нему с малым приношением, которое оставил на кухне. Отец Василий удивился его приходу, однако принял его радушно и даже усадил на стул: он не был спесив и держал себя просто. За это прихожане многое прощали ему.
– Ну, что тебе? – спросил он.
– Вот, батюшка, – начал Павел, – я хотел вас спросить насчет одной вещи. Встретился я с одним человеком ученым, и он мне насчет Иоаннова Евангелия сказал, будто ученые люди нашли, что оно не Иоанново и что много есть в Писании такого…
– Как? Что? – вскричал отец Василий, краснея от гнева. – Так ты вот куда! Ах ты разбойник, безбожник! Вот ты куда гнешь…
– Да нет, батюшка, я тут ни при чем, – Павел старался его успокоить. – Я сам…
Но отец Василий не хотел ничего слышать.
– Пошел вон! Вон сию минуту, чтоб духу твоего здесь не было…
Он закашлялся и не мог говорить дольше. Все попытки Павла объяснить ему в чем дело были безуспешны.
Отец Василий так его и прогнал, ничего ему не сказавши, и потом стал всюду ругать Павла и штундистов за то, что они Писание отвергают и Бога не признают.