Ночь стала удивительно тиха. Как околдованный, стоял, купаясь в лунном свете, серебряный лес. Не шелохнулась трава. Неподвижный воздух заметно свежел. Но вдруг Павлу пахнуло в лицо занесенной откуда-то издалека струей теплого воздуха, пропитанного каким-то возбуждающим странным запахом, какой бывает после молнии. Мягкая теплая волна скользнула на мгновение по его лицу, шевеля его волосы, точно прикосновение нежной руки, и унеслась неведомо куда, как неведомо откуда принеслась.
Павел весь затрепетал. То, о чем он молил и на что не смел надеяться, вдруг осуществилось. Глаза его наполнились светом. Душа замирала от неизъяснимого блаженства. В ушах раздавались голоса, которые, он верил, обращены были к нему прямо с неба.
В неописанном волнении он простер руки вперед и замер, ожидая и прислушиваясь, подавляя всякую собственную мысль, чтобы не спугнуть дивного мгновения.
– Вот оно, вот! Наконец! – шептал он, падая ниц и заливаясь благодарными слезами.
Все вдруг в нем просветлело и преобразилось. Сомнений как не бывало. Все стало ему ясно, как день, и теперь он чувствовал, что отныне ничто не поколеблет его веры. – Что ему до всех хитросплетений мудрых мира сего? Что ему до того, всякая ли буква Писания стоит там, где ей надлежит? Дух божий живет в нем так же несомненно, как то, что он витает здесь, в этой зеленой пустыне, и проник в его скорбную душу. В этом ему так же невозможно было отныне усомниться, как в собственном существовании. Он был счастлив: испытав на минуту весь ужас кораблекрушения, он был теперь снова у верной пристани. Ему хотелось идти к матери, к своим. Он знал теперь, что сказать им. Но он чувствовал такую усталость, что ему трудно было пошевельнуться.
Он решился отдохнуть несколько минут. Прислонившись к срубу, он стал прислушиваться к голосам ночи, задумчиво смотря на лежащую перед ним полянку. Вот что-то хрустнуло в лесу. В поле свистнул суслик. Из-под кустов осторожно выходил еж, нюхая острой мордочкой воздух: не пахнет ли где добычей или опасностью. В какой-то лесной луже громко и нагло квакнула лягушка. Ежик зашевелил щетиной и насторожил ушки, повернув свое маленькое свиное рыльце в сторону звука.
В это время из-за темного купола высокого орешника выплывала на мягких крыльях сова и, неслышно сделав полукруг в воздухе, точно косой подхватила зверька и понесла его прямо через полянку, мимо сруба, к своему гнезду. Она пролетела так близко от Павла, что тому хотелось протянуть руки и ударить ее ло лапкам, чтобы спасти бедного ежика. Но руки и все члены его затяжелели. Он видел все очень ясно, но не мог пошевельнуться, точно на него была навалена куча камней. Сова между тем не полетела в гнездо, а сделала круг и села на сруб, наискось, в трех шагах от Павла. Протянув руку, он мог ее поймать. Птица его видела, но нисколько не. смущалась его присутствием и спокойно чистила себе крылья носом. Ежика в когтях у нее уже не было. Павел тоже смотрел на птицу и тут только заметил, что сова как-то очень похожа лицом на отца Василия. Это, впрочем, его нисколько не удивило, а удивило его, как это он раньше этого не заметил, тем более, что сзади у нее были не крылья, а коричневая ряса из сырцового шелка, какую отец Василий надевал по праздникам, а на ногах были его козловые, отороченные мехом сапоги без каблуков.
"Лучше убраться подобру-поздорову, – подумал про себя Павел, – потому отец Василий что-то, кажется, сердитый сегодня".
Но уже отец Василий манил его рукою к себе.
– А поди-ка сюда, поди! – говорил он. – Так не подлинное, говоришь ты? Сам в апостолы лезешь, так тебе и завидно на другого…