– Ах ты, паскуда, ты как здесь? – крикнула она, увидевши Галю, и, схватив ее за волосы, повалила на землю и стала тузить по чем попало.
Это спасло девушку: увидев родительскую расправу, толпа оставила Галю в покое и с бранью окружила Павла. Раскрытая на столе книга, казалось, всего более раздражала толпу.
– Колдун, чернокнижник. Ты всему злу заводчик. Убить его, нехристя! За это семьдесят грехов на том свете простятся.
Несколько человек с поднятыми кулаками бросились на Павла, который отступил на несколько шагов и стоял в углу под пустым киотом, где когда-то висели образа. При виде надвигавшейся на него толпы он побледнел, но, не пошевелившись, ждал своей участи.
Ульяна протискалась сквозь толпу и загородила собою сына. Она была бледна как смерть. Тяжелый рубец был в ее руках. Любовь матери пересилила в ней религиозные предписания.
– Назад! – крикнула она хриплым голосом, которого даже сын ее не узнал.
– Ах ты, ведьма старая! – вскричал Кузька, отталкивая ее в сторону.
Но прежде ЧЕМ он успел опомниться, Ульяна взмахнула рубцом, который с глухим треском упал ему на голову. Кузька со стоном повалился на землю. Тут толпа остервенилась окончательно. В минуту Ульяна была смята и оттиснута в дальний угол комнаты. Савелий вырвал у нее рубец и сильным толчком повалил ее на землю. Ее стали топтать, рвать на части. Кровь хлынула у нее из горла. В это время в избу вошел Паисий, который не мог, а может, и не особенно хотел, поспеть за толпою.
– Остановитесь! Так ведь и убить недолго! – сказал он спокойным голосом, отстраняя от распростертой на земле Ульяны ее мучителей.
– Сама начала, ведьма старая! – оправдывался Савелий. – Вот Кузьке башку проломила.