– Идите себе с Богом, присмотрите за матерью. Я зайду потом проведать.
Павел ушел, понурив голову.
Быть обязанным освобождением, быть может жизнью, безбожнику, каким он считал Валериана, было самым тяжелым испытанием, какое ему было послано в этот день. Он не мог разобраться с мыслями, не мог понять такого противоречия.
"Бог знает, что творится", – сказал он наконец про себя.
Валериан не мог исполнить своего обещания – зайти проведать старуху Ульяну. От ожогов, которые он сам получил, и от волнения с ним в тот вечер сделалась лихорадка. Он слег и пролежал в постели два дня. Когда он пришел к Павлу, то застал там Кондратия. Старуха, мертвая, лежала на столе: она умерла накануне от причиненных ей побоев. Ее молитва о том, чтобы принять венец мученический, если она сподобится его, раньше сына, была услышана. Павла не было: в это утро, за несколько часов до прихода Валериана, за ним пришел сотский вести его в волость, откуда его увезли в город и посадили в ту самую тюрьму, где сидел покойный Лукьян. Его обвинили в публичном оказательстве и оскорблении храма. По его делу составлена была комиссия, председателем которой был назначен тот же Паисий.
Глава XXVI
Прошло два с половиной года. Суровый сибирский ноябрь стоял на дворе. С востока дул резкий ветер, гоня перед собой по безбрежной якутской степи струю мелкой снежной пыли, которая играла и клубилась, засыпая низкие леса и овраги, слепя глаза скотине и человеку. Никаких препон вольной стихии. Ничего на пути, и быстро, как птица, несется неудержимый вихрь. А все-таки целые месяцы понадобятся ему, чтобы долететь до какого-нибудь города или настоящей деревни.
Далеко забрались мы. Сурово здесь небо, бедна природа, и беспомощен и жалок человек. Холодное солнце уже перевалило за полдень, но его не видно на молочном небе, подернутом тонкой пеленою облаков. Еще тусклее и унылее под этим ровным, неподвижным светом выглядит однообразная равнина, по которой то там, то сям торчат посреди сугробов верхушки тонкой лиственницы.
Тяжело ступая в широких котах по сыпучему снегу дороги, плетется длинной лентой арестантская партия. Люди устали и замерзли. Грубые халаты и изодранные полушубки плохо защищают от стужи. Цепи, хотя и искусно подвязанные, задевают снег и мешают идти.
В хвосте колонны шла, впрочем, небольшая кучка арестантов без цепей, хотя они, очевидно, считались наиболее опасными, так как цепь конвойных вокруг них сгущалась. Это были политические ссыльные административным порядком, которые, не будучи судимы, не были лишены своих привилегий.