Щука приговорена была к пятнадцати годам за двойное убийство, но была самой веселой бабой в партии.
– Над ребенком сокрушаешься? – продолжала Лизавета, и, поднявшись на локоть, она посмотрела на мальчика, который лежал с ее стороны, освещенный керосинового лампою, которая то вспыхивала, то притухала, точно в предсмертной агонии.
– Трудно с ребятами-то по этапам, – рассудительно заметила она. – Что их мрет тут, не приведи господи! Не ты первая, не ты последняя.
– Что вы говорите, грех вам! – сквозь слезы сказала Галя-
– Что ж, я ничего. Дай Бог ему здоровья. Мне что ему зла желать. Я только так. Коли помирает, отчего же не сказать?
Она повернулась к ней спиной и лежала не шевелясь, стараясь уснуть.
Лампа вспыхнула, бросив густой клубок дыма во всю вышину стекла, потом потемнела и, казалось, готова была потухнуть. В это время мальчик как-то странно засопел, точно в коклюше. Галя бросилась к нему и схватила его на руки. Он открыл глаза, жалобно запищал и закрыл глаза в изнеможении, тяжело дыша крошечной грудью. Галя с замиранием сердца следила за малейшим его движением,
– Утро! Господи, пошли скорее утро! – молила она. Но утро было далеко и не торопилось прийти к ней на помощь. Решетчатое окно зияло черной пастью. Маленькая керосиновая лампочка, которая, казалось, задыхалась под бременем тяжелых мутных паров, одна боролась с тьмою, бросая багровые мерцающие лучи на грязные стены, на бревенчатый закоптелый потолок и на грязный пол, весь устланный темными фигурами арестантов.
Игра в углу продолжалась. Но играло уже только двое записных картежников. Остальные разошлись спать, прикорнувши где кто мог. Галя видела перед собою угрюмую угловатую спину самого упорного игрока, который проиграл уже и все деньги, и паек, и казенное платье, за что ему предстояло на следующем же этапе выдержать порку. Но он все еще хотел играть.
– Нет, баста! – сказал его противник, бросая карты на дно опрокинутого ведра, служившего игральным столом. – Наигрались сегодня.