– Не пойду! – вскричала она, упираясь. – Я здесь ночь просижу.
– Что ты мелешь! – рассердился на нее конвойный. – Пошла!
Он толкнул ее в камеру и запер за нею дверь. Павел подошел к ней.
– Ну что? – спросил он.
В первую минуту Галя де могла ничего сказать: с ней чуть не сделалось дурно. Но она вспомнила про ребенка и превозмогла себя, – что станет с малюткой без ее ухода?
– Доктор говорит, что здоров. Только бы ночь эту перемочься.
– Ну и слава Богу, – сказал Павел.
Он успокоился и, снова усевшись на свое место, задремал, уронив голову на колени. Но Галя не могла спать. Все ее мысли были сосредоточены на ребенке. Он крепко заснул на свежем воздухе и не проснулся, когда с матерью вернулся в камеру. Галя сидела на лавке, держа его на коленях, полная одной думой: как бы поскорей прошла эта последняя, самая ужасная ночь и их снова выпустили из этой ямы на свет божий.
Понемногу ее чувствительность прекратилась. Она перестала замечать запах, но зато во всем теле она почувствовала какую-то тяжесть и тесноту в груди. От времени до времени по спине пробегал мороз, и кости как-то ныли. В голове мелькали бессвязные, отрывочные мысли не то полудремоты, не то начинающегося бреда. Ее соседка справа, тетка Лизавета, по прозванию Щука, потянулась и открыла глаза.
– Что, касатка, не спится? – добродушно сказала она.