– А знаешь ли, – начала она, чтобы переменить разговор, – барчук Валериан Петрович, сказывают, на деревне был. Он уж с неделю у папеньки гостит, да к нам пока не заглядывал. Чудной такой, говорят. Больных лечит и ничего не берет, а сам приносит по малости, коли, кому нужно. Добрый и простой. А в церковь, говорят, никогда не ходит, – прибавила Ульяна шепотом.- В избу войдет, шапку снимет и всем людям поклонится. А на иконы не кланяется. И за стол садится – не крестится. Мне пришло в голову, уж не из наших ли? Что-то похоже. Как это тебе кажется?
Павел улыбнулся. Он любил читать и читал не одни божественные книжки. Он знал, что у господ не ходить в церковь и не креститься вовсе не значит быть баптистом.
– Нет, не из наших он, матушка, – сказал он, – и не божий глагол двигает им, а гордыня.
– Ну вот! – заступилась Ульяна. – Он, говорят, простой, вовсе не гордый.
– Гордый не перед людьми, а перед Богом. Эта гордость от суемудрия греховнее человеческой гордости. Не о Боге он радеет, а о своей гордости. Не во спасение такая добродетель, – закончил Павел безапелляционным тоном сектанта.
Ульяна пригорюнилась: она помнила Валериана маленьким мальчиком, и ее огорчала судьба его души.
– А чего бы тебе, Паша, – сказала она ласково, – не повстречать его как-нибудь и не побеседовать с ним? Как знать, может ум его и просветится верою.
– Что вы, матушка! Станет он со мной беседовать. А если и станет, то где же мне с ним тягаться. Он, поди, все науки произошел. А я, чему я учен?
– Иному и без ученья Господь открывает свою премудрость, – сказала Ульяна восторженно.- Помнишь, как с отцом Василием ты перед мирянами о "Святом Духе" препирался?
– Ну да ведь то поп Василий! – сказал Павел и улыбнулся в первый раз за весь вечер при воспоминании о своем диспуте.