Народ нас тут обступил, и про икону забыли. Какие такие люди и какая такая правда? Да хозяин постоялого двора тут вмешался:
– Не позволю, – говорит, – у себя на дворе озорства, этак мне двор запретят держать.
Икону-то он сгреб – серебра на ней рублей на тридцать будет – и за квартальным послал.
– Вот, – говорит на Степана, – святыню нарушает, а эти двое ему подстрекатели и споспешники.
Ну, повели нас в участок. Кто такие и как? Степана-таки придержали и лавку у него отобрали. Ну, а нас отпустили. Только имена записали. Дело будет об оказательстве. Вот так-то. Жатва велика и обильна, а делателей мало, – закончил Лукьян своим обычным текстом. – Ну, а у вас как? братьев не прибыло ли?
– Все, слава Богу, как ты оставил. А новых никого не прибыло. Тебе одному из нас дано быть ловцом человеков, – проговорил Павел с чувством.
– Никому это сразу не дается, – заметил Лукьян как бы про себя. – Ну а ты сам как? – спросил он участливо. – Какое твое дело, что ты со мной посоветоваться хотел?
Павел опустил глаза. Ему снова стало неловко заговаривать о своем сердечном деле, но уже под влиянием совершенно другого чувства, навеянного на него разговором с Лукьяном.
– Мое дело малое, – сказал он. – Вот как тут с тобой сижу, кажется, что и не говорил бы. А приду домой, знаю, что не будет мне от него ни сна, ни покою.
Лукьян кивнул головою и посмотрел на молодого парня простым отеческим взглядом.