Они разошлись, каждый своей дорогой. Павел пошел, почти побежал к реке, чтобы поскорей убраться с рыбой. Солнце приближалось уже к полудню и начинало сильно печь, а его ставки были поставлены довольно далеко вверх по реке, в месте, куда не доходил деревенский шум и где рыба любила ютиться. Минуя баштаны, он пошел к своему лугу и оттуда сбежал к густым камышам, которые звонко шуршали на мелком берегу. Раздвинув гибкую поросль, он добрался до маленького бугорка, который почти круглый год оставался не залитым водою, осторожно ступая по колючему дну, покрытому острыми камышовыми корнями. Вскоре поросль кончилась, и он увидел свои три ставка, чуть подымавшиеся над водою.
Улов был счастливый: кроме мелкой рыбицы, в прутьях ставков оказалось четыре карася и крупный лещ. Павел высыпал добычу в мешок, поставил ставки на бугор и, наскоро одевшись, пошел домой с влажным мешком на плече.
В Маковеевку можно было пройти берегом и рощею. Но он решился идти через Книши, так как от церкви была прямая дорога полем по меже.
Однако на этот раз короткое вышло дольше длинного. Едва только он вошел в деревню, как перед ним, точно из земли, выросла коренастая, толстая фигура попа Василия в порыжелой отвислой шляпе и грязном подряснике. Павел попытался было свернуть за первый угол. Но было уже поздно: отец Василий увидел его.
– Ты это что же? стречка дать хочешь от своего отца духовного, чернокнижник ты этакий, – крикнул он на всю улицу. – Видно, совесть не чиста! Поди, поди сюда. Мне тебя-то и нужно.
Нечего делать, нужно было подойти.
Отец Василий был поп старого покроя, добродушный и грубый, давно забывший за хозяйством и водкой ту малую премудрость, которой его пичкали в семинарии. Если бы не длинные волосы и подрясник, когда-то коричневого, а теперь грязно-серого цвета, то его нельзя было бы отличить от простого мужика.
– Ты что же это себе думаешь? Бунтовать? А? Ну да погоди, доберутся до тебя и до Лукьяна, апостола вашего, тоже. Будете вы знать, как народ бунтовать.
– Помилуйте, батюшка, чем же мы бунтуем? – возражал Павел.
– А в церковь не ходишь, причастия не приемлешь, на исповеди не бывал. Разве это не бунтовство? Ты знаешь ли, что тебе за это на том свете будет? В котле со смолой будешь кипеть, горячую сковороду лизать тебя заставят.