Охрим согласился и, усевшись поодаль у окошка, чтобы не мешать, стал ждать чаю. Это окончательно убедило Карпия, что он пришел неспроста.
Обед продолжался недолго и прошел почти в полном безмолвии. Говорил почти один Охрим, рассказывая про плутни деревенского начальства и глупость старшины, с которым был не в ладах, потому что сам метил в старшины. Карпий со старухой ели медленно, истово, изредка отвечая Охриму односложными замечаниями. Галя прислуживала и то вставала, то подсаживалась и бралась за ложку. Но она ела только для виду, потому что догадывалась, зачем пришел старый Охрим, и волновалась страшно. Карпий тоже кое-что слыхал и был возбужден, хотя об этом трудно было догадаться, так солидно крестил он хлеб ножом, прежде чем отрезать ломоть, и так торжественно и угрюмо жевал, кладя каждый раз ложку на стол. К чаю бабы допущены не были. Поставив на стол кипящий самовар и все нужное, они удалились, чтобы не мешать старикам.
– Мамо, голубка! – воскликнула Галя, бросаясь на шею матери. – По мою душу пришел старый! Чует мое сердце.
– Что ж, дочка, чего ты испугалась? Тебе уж и так давно замуж пора. Все уж повыходили. Не век же тебе девовать…
– Мамо, мамо, не говорите. Не хочу я. Не хочу! Ох, пропала моя головушка.
Она дрожала всем телом и прижималась к матери, точно цыпленок, ищущий защиты от коршуна.
Жилистой узловатой рукой мать погладила ее русую головку.
– Что ты, дочка? Господь с тобою, – повторяла она. – Ведь не за себя старый взять тебя просит…
Галя отчаянно замотала головой и залилась слезами.
– Ах ты бедная моя! – безнадежно проговорила мать. – Как же мне помочь тебе, родная моя? Ума не приложу.